Память густым туманом стелилась в свинцовой голове. Вереница событий, блёклая и запутанная, неохотно проявлялась редкими вспышками, бестолковыми и смутными.

Первое, что помнит Торин — прогорклый запах целительных настоек, густым облаком осевшего в легких. Плохо, — думал он, — Дис опять будет недовольна. Сердце его ухнуло вниз, и он отчаянно зацепился за имя своей сестры. Резко распахнул глаза, и ослепленный белым светом, тут же зажмурился снова. Голова заболела так сильно, будто по ней несколько раз прошлись орочьей булавой, и он снова провалился во тьму — а может и нет, но это всё, что он помнит.

Во второй раз он слышал чьи-то голоса. Будто бы знакомые, будто и нет — и впервые ощутил тянущую боль во всём теле. Он шумно втянул воздух, и почувствовав давящую кручину в груди, поспешно и беспомощно выдохнул. Этого хватило, чтобы снова провалиться во тьму.

В третий раз он слышал стук склянок, тихое ворчание, бесконечно знакомое и неуверенно чувствовал прикосновение чьих-то рук. Непривычно мягких и легких, будто и не гномьих совсем. Он не дома? Почему он не дома? Попытка заставить себя вспомнить окончилась ещё одним падением во тьму.

Так было и на четвёртый, и на пятый, и даже на шестой раз, пока к седьмому ему это всё не надоело. Поднять руку было больно, но он, сжав зубы, упрямо потянул её вверх. Сначала незначительная, после невыносимая боль устремилась ему в грудь, и он пораженно раскрыл глаза, бесшумно выдыхая. Свет в этот раз оказался не таким уж и ослепительным, но Торин всё равно закрыл глаза, дожидаясь, пока плавающие круги рассеются, а боль немного стихнет.  Больно было всё равно, когда он открыл глаза, но теперь он мог разглядеть шершавую ткань, ярко освященную солнечными лучами, уловить запах самых горьких трав и услышать голос Оина.
Может быть, он и не дома, но он хотя бы не один.

Оин не сильно жаловал его — Торин даже не пытался понять, почему. Этот ворчливый, ушлый гном никогда не любил своих пациентов, и имел страсть к тому, чтобы тыкнуть побольнее в места пораженных сильнее всего. В этот раз, тем не менее, было иначе: на него мрачно смотрели, хмуро наморщив лоб и качали головой. Прикинув, что это может значить, Торин пришёл к совсем неутешительному выводу — его вытащили с того света. Что случилось? 

Первыми его словами были сухими и едва слышными, и то, что Оин всё-таки подал просимую фляжку с водой, вселяли в Торина и без того долгие подозрения, что не так уж этот старик и глух. Пить хотелось всё время. Пить, спать, и понять, что произошло. Надолго его не хватало: он, может быть, был в сознании не дольше пары мгновений, и его снова покрывало пеленой. Впрочем, его упрямства хватало достаточно для того, чтобы каждый раз преодолевать собственные пределы и быть в сознании дольше — говорить, спрашивать, осознавать.

К его большому огорчению, вспомнить всё удалось совсем скоро. Он вспомнил многое то, чего бы помнить не хотел. Свои дурные поступки, которые вершил, облачённую в мантию короля; сомнения в своих товарищах, которым он клялся доверить свою жизнь и свои нескончаемые страхи перед предательством. Торин сжал кулак до побелевших костяшек, когда он вспоминал, как рухнуло его сердце в бездонную яму, стоило полурослику признаться в своём проступке, и прикрыл глаза, следом припоминая дальше, что он чуть не убил… Бильбо. Он ещё имеет право называть их господина взломщика по имени? О, Махал, разве смерть, предназначенная ему, не должна была искупить его грехи?

Душевные метания не способствовали заживлению ран. О них Торин тоже вспомнил: о том, как проколол бледного орка, взамен отдав его мечу свою жизнь и как ему хватило сил, чтобы в последний раз насладиться тем, за что они сражались. Он знал, что они победят — не могло быть иначе. Теперь, когда разум его не затуманивал драконий шёпот, он верил своим гномам, Даину и даже эльфам с людьми. Иначе не было бы его здесь сейчас. Стало горько и больно оттого, скольких они могли потерять в этой битве и в этот раз Торину пришлось крепко зажмуриться, чтобы не дать себе возможности заплакать. Его племянники! Что с его племянниками? Эта мысль так ошеломила его, что он смог вскочить со своей постели, неестественно качнувшись и крепко сжимая пальцы в кулаки. Укладывать его пришлось через силу. Оину помогали несколько гномов целителей и им потребовалось время, чтобы уложить своего глупого короля обратно. На все недовольства он лишь мрачно молчал, поджав губы и упрямо смотрел своему целителю в глаза. Тогда-то к нему в палату и пришёл Гэндальф. Конечно. Кто кроме него мог перечить воли Махала, чтобы вернуть его из чертогов их создателя? Торина оглушила ярость. Не мог этот безумец спасти его детей?! Что толку от него живого — беспомощного и глупого, совершивших столько деяний со злым умыслом, если… Гэндальф усмирил его всего двумя словами: «Ещё живы» — и оставил Торина жить с этой мыслью.

Что волшебник делал после — мало волновало Торина. Несколько раз он проверял состояние гнома, отсвечивая мягким зелёным светом на ладонях, и в конце концов ушёл. Как ему сообщили позже — ушёл из Эребора совсем. На время, к его огромному сожалению, и Торин искренне понадеялся, что покинул тот их надолго. Желание связываться с этим человеком у него перестало существовать ещё тогда, когда он стискивал куртку полурослика, грозясь скинуть его со скалы.

После его выходки к нему стали изредка наведываться. Хотя бы по одному разу зашёл каждый из компании, и Торин искренне просил у них прощения — как мог. Благодарностями, короткими кивками и сухими улыбками. Двалин напомнил ему, что умирал Торин не один. Это воспоминание разлилось горячем теплом в груди гнома. О, он хотя бы извинился — в самом деле, не иначе, чем подарок свыше на его упрямую голову. Они помолчали с Двалином, общаясь так, как умели только они и всё, что получил Торин в конце — тяжёлый, полный безысходности вздох. Торин получил ещё одну мысль для раздумий.

Что-либо делать ему было запрещено, так что думал он о тех вещах, которые раньше не заботили его.  Ему не приходилось задаваться вопросом, насколько он был хорошим гномом — он и так знал ответ, но огорченный своими решениями, он предавался столь беспомощным мыслям, что ему становилось противно самому.

Всего лишь сквайр из Шира  — был и до сих пор является тем, чьего благосклонного отношения Торин не был достоин. Сейчас, когда его разум чист, а тело дышало жизнью, он понимал ясно: прав он был лишь тогда, когда держал руку маленького хоббита и молил у него прощения.

Имел ли он ещё право называть мастера Бэггинса по имени? Он слышал, что хоббит никуда не ушёл. От этой мысли что-то жалобно заскребло в душе, но даже зная, что он где-то рядом, он совершенно не знал, что ему сказать, когда тот пришёл к нему впервые. А что он мог? Он угрюмо молчал, подбирая слова для извинений, и просто беспомощно смотрел на него, сильно надеясь, что хотя бы его лицо сохраняет важный вид, и он непохож на тех странных эсгаротских существ с жалобной и глупой мордой. Хоббит выглядел… неважно. Торин знал наверняка: он не единственный, кого он навещает и знание это грело похлеще жара от кузен. Неважно, но также как и всегда. Словно ничего в нём не изменилось с их первой встречи. Его простили? Совсем не готовый получить на этот вопрос ответ, он трусливо его берёг у себя в голове, пытаясь ответить на него сам. С тех пор мастер Бэггинс заходил к нему часто и Торин совершенно не знал, как на это реагировать.

Хоббит, как обычно, вырастает из неоткуда — Торин уже привык. Ему легче двигаться, ему легче дышать, и он даже в состоянии самостоятельно есть. Смотреть на хоббита без мольбы его простить — по-прежнему тяжело, но этот взгляд остался в глубине души, в самом её низу — теперь он смотрит по-другому. 

— Полурослик, — кивает головой вместо приветствия.

Торин дёргает уголком губ, слушая мастера Бэггинса и уже по привычке не слыша. Вот он — вертится, как заводная деревянная игрушка и всё время что-то делает и говорит. Где он находит силы? Где берёт в себе столько милосердия, чтобы помогать тем, кто его однажды предал? Пусть не каждый гном стоял тогда у ворот, и грозился его убить, одного Торина должно быть достаточно, чтобы отвернуться от детей Махала и быть правым. У гномов есть целители, им помогают эльфы, а он всё равно всё ещё здесь. Делает больше, чем от него просят и ждут. Делает больше, чем Торин мог надеяться.

— Почему ты всё ещё здесь?

И сам создатель не знает, сколько сил понадобилось Торину, чтобы не закрыть глаза и не отвернуться.