Как не повезло, что человечество немного не успело изобрести загрузку знаний прямо в голову, чтобы больше не приходилось беспокоиться о том, что не успел что-то изучить или так по-людски примитивно забыл; Игнац, пожалуй, первым бы встал очереди на чисто киберпанковский нейроимплант, только бы расширить ёмкость памяти, отсортировать каждый однажды увиденный листочек и получить безграничную, ничем не лимитированную возможность к познанию.

Однако доктор Игнац Ауевски оставался, к сожалению, человеком. Он мог сколько угодно быть дважды доктором наук, но области его специализаций — узки, а за пределами — целый удивительный мир; всю жизнь он занимался нейтротропными вирусами на стыке с синтетической биологией, чуть позже — разработкой ингибиторов к РНК-содержащим (каким бы ещё?) вирусам, в контексте медицинской химии. Так вышло, что, например, препраративная неорганическая химия слегка выпала из его интересов и познаний: он никогда не знал нужды в том, чтобы самостоятельно думать о том, откуда брать львиную долю реактивов; и теперь, столкнувшись с проблемой “а как мне это получить, потому что не нашлось нигде или не представляется вероятный найти в разумные сроки”, Игнац осознал, что, похоже, понятия не имеет ничего насчёт этого самого “а как”.

Как, как.
А никак.

Раньше бы Игнац оставил электронную заявку, как делал это каждую неделю по вечерам пятницы, чтобы в понедельник все реагенты ждали его и его сотрудников в лабораториях, нисколько не задумываясь, откуда, например, берётся гексафторфосфат аммония. Из банки “Sigma-Aldrich” на полке, откуда ещё, посмеялся бы его внутренний органик-синтетик, но больше банок на полке не было, равно как и “Sigma-Aldrich”, готового выполнить заказ в любое время дня и ночи за сдельную оплату.
Раньше бы Игнац отдал, пожалуй, синтезы на аутсорс, буквально соседней лаборатории (или профессиональной компании, но не любил: те брали оплату за часы работы, а не за фактически полученный по итогам материал; или кому из своих многочисленных аспирантов, потому что аспиранты на то и нужны, чтобы делать грязную работу и претворять в жизнь идеи свои научника), работавшей и за публикации, и за совместные гранты, и за длительную историю дружеских отношений, чтобы они нарабатывали, пока он придумывает молекулы и валидирует схемы, потому что негоже ему, светилу такому, заниматься изматывающе монотонной работой, ожидать часами между синтезами, когда можно будет, наконец, почистить смолу, чтобы потом снова почистить смолу, чтобы потом снова почистить уже почищенную смолу, и нарабатывать билдинг блоки, пока можно обсчитать какие-то ещё свои задумки и претворить их в тестовом режиме в жизнь.
Раньше бы Игнац не задумывался о том, откуда берётся то, что выдавалось ему в красиво опечатанных коробках или в чуть менее красивых коробках от дружественной лаборатории.

Но и сдаться Игнац тоже не мог, потому что больше некому.

Именно поэтому он пошёл к Рэю, именно поэтому наворачивал вокруг своих страданий по отсутствию литературы фактические сведения с полным перечислением всех последствий, если он будет экспериментировать сам, а не посмотрит готовые методики (ты же не хочешь, чтобы мне выбило стеклом глаза, когда я в неправильных условиях буду нагревать или охлаждать подозрительные смеси? ты же не хочешь, чтобы я зазря изводил жалкие крохи того, что мы раскапывали из-под завалов цивилизации? ты же не хочешь, чтобы мне оторвало пальцы? ты же не хочешь, чтобы все исследования засторопирились, а жалкие остатки человечества остались без доступа к каким-никаким, но лекарствам?), именно поэтому конкретно изложил, что из самого критичного не знает, как получить, но может узнать в ближайшее время, именно поэтому растекался мыслью по древу о том, что вылазка по библиотекам — это благое дело. Он даже подобрал наиболее удачные варианты: Louise M. Darling Biomedical Library и ещё одна университетская библиотека на бульваре Пико, довольно большая — раньше он там бывал и мог поручиться, что они выписывали в физическом виде часть тех научных журналов, которая могла ему пригодиться, а книжный фонд — более чем соответствовал ожиданиям и позволяла предположить, что найти нечто по-настоящему ценное получится.

Нет, нельзя без Игнаца, потому что только он в точности знает, что ему нужно.
Нет, не выйдет просто составить список, потому что ему придётся действовать по ситуации.
Нет, копаться в университетских лабораторных методичках — это то ещё занятие, когда нет опыта отбора действительно полезного целлюлозного хлама.
Нет, он не обойдётся без очередной партии макулатуры и готов тащить на своих плечах, потому что иначе лабораторию парализует, ничего не получится, Игнац зачахнет от безделья, Долина умрёт, с неба польёт кровавый дождь, набежит саранча… Но, конечно, настолько красочно живописать ужасы Игнац не стал.

Мы же верим Саймону, в конце концов, а, Рэй? Он же только что прибыл, сегодняшним утром, есть смысл обратиться к такому опытному проводнику, ему ведь не страшно доверить даже лично Игнаца, а там и со стороны Долины можно добавить — Софию, например.

Это был надёжный план.
Надёжнее швейцарских часов.
Ничто не могло пойти не так.

***

Игнац покидал пределы лаборатории, скроенной-склеенной-сшитой из стащенного отовсюду, откуда только можно и нельзя, совсем не хлама, но ценного материала, редко; ночевать имел обыкновение тоже там, ведь не к лицу ему тратить время на перемещение буквально через дорогу, чтобы лечь спать нормально, когда можно отключиться от внешнего мира на несколько часов между синтезами, а потому, дрогнув, встать от дребезжащей трели будильника. Он не то чтобы был в прошлой жизни ярым поклонником органического синтеза, но его докторская диссертация включала в себя и дизайн, и синтез, и in vitro (на белках), и in vivo, выполненное, правда, уже совместно с другими людьми; и уж точно никогда не думал, что попытается поставить на маленькие, но очень гордые почти-промышленные рельсы всё то, что когда-то, десятки лет назад, учил.

— Это требует срочного и крайне пристального внимания, — мягко попросил он Ингу. — Желательно доделать все работы до завтра, однако не забывай об отдыхе, пожалуйста. Если поймёшь, что не справляешься, то отложи — я закончу, как только вернусь, договорились?

Инга кивнула; и, резко подавшись вперёд, обняла его.

— Вернись только.
— Куда я денусь?

Игнац отчётливо ощутил, как она напряглась, как коротко вцепилась ногтями, как порывисто выдохнула.

— Солнце моё, со мной не случится ничего дурного.

Она закивала, ничего не отвечая, но не отпускала, и Игнац не стал отрывать дочь от себя — только обнял покрепче; не стал торопить, не стал резко одёргивать, не стал смеяться над её переживаниями, потому что, конечно, понимал. Он сам до безумия волновался за неё; он сам знал, что не выдержит, если потеряет её, что наверняка двинется головой окончательно, что не переживёт такую потерю; он сам категорически выступил бы против, чтобы Инга без острейшей на то необходимости, без достаточного (ничто не достаточно) количества охраны покидала плюс-минус безопасную территорию Долины.

Проговорил тихо:
— Я люблю тебя, милая.

Идеальный отец бы сумел уберечь дочь от кошмаров внешнего мира, искорёженно-перекошенного и влачащего ничтожно-жалкое существование, но Игнац оказался недостаточно хорош, чтобы не позволить Инге увидеть смерть человечества и движимые вирусом и жаждой живой плоти мёртвые тела тех, кого она когда-то знала — она смотрела вместе с ним на то, как быстро всё катится в бездну. Что он мог, так это дать цель и быть рядом, но этого, к сожалению, чудовищно мало.

Идеальный отец не оставлял бы дочь вот так — в одиночестве и без постоянной поддержки. Не пытался бы судорожно вырастить замену себе на тот случай, если как раз случится что-то дурное, да и потому, что ему, правда, далеко не тридцать. Не принуждал бы к труду в откровенно опасной лаборатории, потому что больше некому, потому что она выросла в семье двух одержимых трудоголиков, с восторгом вещавших ей о своей работе и пытавшихся заинтересовать, потому что она — его дочь.

Паршивый отец получился из Игнаца, конечно. Йолана бы не одобрила.

— Я знаю, пап.

***

Найти Саймона — задача проще, чем кажется.

Вместе со звёздным небом, по какому уже можно вполне учить астрономию и смело складывать сверкающие бриллианты гелий-водородных гигантов в созвездия почти без телескопа и не выезжая подальше, над Лос-Анджелесом, пришла тишина. Звуки везде преследовали человека — и не только в центре, какой никогда не смыкал глаз, ведь ни один современный крупный город не засыпал по-настоящему (в последний раз, ещё до апокалипсиса, действительно тишину доктор Игнац Ауевски улавливал разве что в маленьких, на его американский взгляд, городах наподобие, например, шведской Уппсалы, где проживало порядка трёхсот тысяч человек и где абсолютное большинство заведений закрывалось к шести часам строго — Рэй и мечтать не мог о таком комендантском часе), но и в пригороде, где, казалось бы, человек только отдыхает и спит.

Извилистая Пасадена, где прежде жил Игнац, всё равно звучала по ночам. Лай собак, крик ворон, деликатный шорох шин припозднившегося работника, отдалённые звуки музыки (совсем-совсем тихо, иначе бдительный сосед вызовет полицию), пролетающий над головой самолёт, вопли дерущихся в мусорном баке котов, открывающаяся дверь чьего-то гаража, проходящая по улице компания молодых людей (уже совсем не подростков, но студентов Калтеха, скорее всего), ведущая вполголоса разговоры-жалобы про учёбу, когда каждый по очереди рассказывает о выгорали, строгом преподавателе, невыносимой нагрузке, проваленном эксперименте, ушедшей девушке, шуме в библиотечке, невовремя разрядившемся ноутбуке.

А теперь мир затих, и только мертвецы стонали, кряхтели, шаркали, подвывали, шуршали, скреблись за оградой; и жители Энсино столько малочисленны, что зомби вполне по громкости могли посоперничать с живыми. Вот заскрипели натужно ворота, вот рассыпаются короткие и точные приказы, вот раздаются приветственные возгласы — и Игнац незатейливо выдвинулся на звук.

Облагороженные, старательно вычищенные одноэтажные дома; наблюдательные вышки; ворота.

Игнац на отдалении наблюдал, как кочевник сдаёт оружие. На территории Долины всем, в том числе (и, пожалуй, особенно) сторонним посетителям, запрещалось носить при себе огнестрельное оружие — кроме, разумеется, караульных и лиц из особого списка, получавших отдельное разрешение. Личное холодное, впрочем, разрешалось, но только проверенным жителям Долины, и Игнац каждый раз находил в этом пункте нечто угнетающее и не шибко демократичное, пусть и не спорил, считая, что в определённых вопросах Рэй — безусловный и неоспоримый эксперт; и высказывание не слишком-то обоснованной и разумной позиции не входило в список характеристик Игнаца. Это как если бы Рэй решил рассказывать Игнацу, как правильно организовывать химическое производство — получилось бы глупо, нелепо и абсолютно бессмысленно.

— Саймон, доброе утро. Ты случайно не хочешь сходить в пару библиотек со мной? Рэй не против, к слову.

И посмотрел, вынужденно приподняв голову, на Саймона Игнац невозмутимо и сдержанно, как будто предлагал обыкновеннейшую прогулку, ничуть не омрачённую ни разнесёнными дорогами, ни толпами мертвецов, ни по-зимнему отвратительной погодой.