Приятный день, так говорит Фрэнк про себя.
Наверное, раньше бы ему показалось это смешным, стать главным по картофелю, ему, человеку, который рассчитывал к пятидесяти стать вице-президентом или даже открыть собственное рекламное агентство, пользуясь заведенными связями и репутацией, человеку, который просил заменить воду, если ему по ошибке опускали в стакан ломтик лимона, а не лайма - но первое, к чему ему пришлось привыкнуть за эти годы, так это перестать сравнить то, что есть, с тем, что было.
И все же сейчас он сравнивает, не может этого не делать - и усмехается, возвращаясь после первого ужина в своем новом качестве, к себе в автобус, снятый с колес и поставленный на отбойники, перетащенные с поля.
Через месяц или чуть больше, когда дело пойдет к зиме, он вернется в здание аэропорта, но пока можно пользоваться этой иллюзией уединенности, он пользуется - тем интереснее, что просьба Веры не вызывает у него внутреннего отторжения, хотя и угрожает нарушить эту самую уединенность.

Ответ прост, лежит на поверхности - Вера ему нравится. Ничего удивительного, было бы удивительнее, если бы она ему не нравилась - она вообще в его вкусе, и дело даже не в том, что она красива, а намного сложнее: она умна, прямолинейна, умеет отстаивать свои интересы... В ней, в конце концов, хватило внутренней силы, чтобы пережить апокалипсис и не сломаться, и Фрэнку импонирует в ней это, и он к этому тянется - но, разумеется, оставляет свои симпатии при себе.
Не то время, не то место - и хотя Фрэнк не осуждает тех, кто сходится, чтобы жить вместе, даже сейчас, несмотря на практически уничтоженный мир, сам он для себя эту возможность не рассматривает. Слишком велика цена, слишком высок риск, а Фрэнк не из тех, кто любит риск, и не из тех, кто с готовностью на него идет.
И все же, когда Вера предлагает встретиться позже, на мгновение его охватывает совершенно нелепое, иррациональное предвкушение: может быть, теперь, когда он член, прости господи, этого самоназванного органа местного самоуправления, Вера сочла его интересным.
И, наверное, все еще во власти этой мысли, пусть и отгоняя ее от себя, Фрэнк не задерживается в общих помещениях и возвращается к себе. Оглядывает свое импровизированное жилище, убирает с не менее импровизированной кровати несколько справочников, расставляя их на стеллаже с другими книгами, меняет рубашку.

- Да, прошу, - он оказывается у двери, тянет пневматический рычаг, сторонится, давая Вере подняться на ступеньку. - Проходите, я вас ждал.
Спокойно, советует он тут же сам себе, не гони лошадей.
Это не свидание, и у ее появления наверняка есть рациональное объяснение - в конце концов, именно она предложила высадить кое-какие урожайные культуры, и без нее они не сняли бы и одного урожая, даже не смогли бы, наверное, найти то, что можно заново культивировать, потому что сам Фрэнк уж точно не отличает куст помидор от какого-нибудь болиголова, при всех своих познаниях в европейском артхаусе или истории голливуда.
- Хотите воды? Простите, Вера, не могу предложить ничего изысканнее, здесь не "Четыре сезона" и даже не "Риц", - иронизирует он. - Могу разве что сходить на общую кухню за чашкой яблочной браги - определенно, лучшее из того, что есть.
Возможно, это и к лучшему - в первые месяцы, когда он понял, что больше никогда, скорее всего, не увидит дочь, что Бекка погибла и он даже не успел с ней попрощаться, алкоголь был слишком большим соблазном, билетом в другую, более счастливую реальность, и не для него одного, и Фрэнк знает, как опасна эта иллюзия.
- Так чем я могу быть вам полезен, Вера? В новом качестве, возможно?

Отредактировано Frank Whittaker (2023-08-15 19:18:54)

Она соглашается, что пришла именно из-за результатов этих выборов, и Фрэнк снова улыбается собственной догадке: Вера давно произвела на него впечатление женщины, которая трезво смотрит на мир и использует все возможности, попадающие ей в руки. Он не считает себя возможностью или инструментов - и не собирается исполнять эту роль даже в руках красивой женщины, не в его возрасте поддаваться таким порывам, - но убежден, что они с Верой смогут снова найти общий язык, как находили до сих пор.
Ее прямолинейность ему даже льстит: он перестал бы ее уважать, если бы она сделала вид, будто сегодняшний день ничего не изменил, а потом попыталась бы выторговать что-то в своих интересах.
И он внимательно слушает, кивком подтверждая, что согласен с ее мнением насчет из взаимопонимания, и насмешливо прикладывая руку к сердцу, изображая, что польщен комплиментом - пока это даже напоминает флирт в его понимании флирта, впрочем, упоминание имени Барбары Роу моментально избавляет его от лишних иллюзий.

Барбара Роу. Он не слышал о ней уже несколько нет - и нет, он не желает ей смерти, но уж точно предпочел бы, чтобы их пути больше никогда не пересеклись.
От этого имени к него до сих пор что-то вроде приступа язвы, и тем неприятнее услышать о ней от Веры - через столько времени.
- История с Барбарой Роу? - переспрашивает Фрэнк, прекрасно понимая, что делает - тянет время. Восстанавливает линию обороны после пропущенного удара - ворота крепости, опущенные ради Веры, снова поднимаются.
- История Барбары Роу?
История Барбары Роу в том, прежнем мире могла бы стоить ему карьеры, немалой суммы судебных издержек и репутации. Даже если бы ему удалось оправдать себя - а Фрэнк верит в систему правосудия, - потратив на адвокатов астрономические суммы, это пятно из тех, что считается несмываемым: он бы навсегда остался человеком, против которого было выдвинуто обвинение в изнасиловании, а Голливуд такого не прощает.
Впрочем, он таковым и остался - и слова Веры подтверждают все его старые опасения на этот счет.

Посыл Веры понятен: она пришла его предупредить, вежливо и непреклонно, в этом особенном стиле, и Фрэнку неожиданно становится смешно: а он-то размечтался.
Он проходит в переднюю часть автобуса, отыскивает две чистые чашки из "старбакса", наливает из пластиковой бутылки воды - она теплая, зато чистая, и это очередное доказательство того, насколько у них понизились требования к окружающей действительности.
Скорее всего, Вера ждет, чтобы он согласился с ее требованием, возможно, заверил, что прекрасно ее понял и не собирается злоупотреблять своим положением, и тогда она поднимется и уйдет - но Фрэнк не хочет, чтобы эта "история Барбары Роу" по-прежнему оставалась между ними, поэтому, должно быть, хватается за любой предлог, чтобы задержать ее.

- Признаться, вы застали меня врасплох, - говорит Фрэнк, ставя одну из чашек перед Верой и возвращаясь к противоположной стене. Он не часто принимает гостей и поэтому не обзавелся дополнительными сиденьями - теперь, возможно, придется, думает Фрэнк рассеянно, члену совета неплохо бы иметь приемный день или нечто подобное, - а подсаживаться к Вере сейчас кажется ему неуместным: не в контексте той беседы, которая между ними случилась.
- Я надеялся больше никогда не вспоминать о Барбаре... Послушайте, Вера, я ценю вашу откровенность и прямоту, но в данном случае вы ошибаетесь.
Это самая сложная часть, требующая точных формулировок - Фрэнк не может заявить, что в рассказах Барбары только ложь, от первого до последнего слова, но и оставить дело так тоже не может.
- Я не собираюсь злоупотреблять чем бы то ни было в отношении женщин поселения, - и мужчин, конечно же, - Фрэнк осторожно подбирает слово за словом, - и я могу вам это гарантировать, хотя бы потому, что не злоупотреблял и раньше. Барбара солгала, обвиняя меня в изнасиловании, и я думаю, нам нужно было обсудить это раньше.

Отредактировано Frank Whittaker (2023-08-15 19:19:18)

У нее нет причин ему верить, это Фрэнк понимает - у нее есть слово Барбары против его слова, и хотелось бы, конечно, чтобы пережитое за эти последние три года существенно склоняло бы чащу весов в его пользу, но Фрэнк знает, что это не всегда так работает.
Вера права, она не судья - она его даже не обвиняет, и теперь, когда первое ошеломление проходит, он может признать: она выразила точку зрения весьма корректно. Куда корректнее, чем могла бы - но это ровным счетом ничего не значит. Вежливость ничего не значит, и обольщаться ему не стоит.
К тому же, она задает верные вопросы: в чем именно солгала Барбара.
Хорошие вопросы, и Фрэнк, безусловно, понимает, что это самый первый вопрос, который пришел бы на ум любому, и тогда, в две тысячи восемнадцатом, возвращаясь из Флориды, он был готов к этим неприятными расспросам, был готов пройти через все эти процедуры, сначала рассказать все адвокатам, нанятым для него "Парамаунт", вдаться в малейшие детали, подробно вспомнить каждую встречу с Барбарой, каждое свое и ее слово и действие, а потом повторить на допросе, перед наверняка малорасположенным к нему детективам, и, возможно, еще раз, уже в суде, перед совершенно посторонними людьми, решающими его судьбу...
Странно, к этому он был готов, хотя и понимал, что все это будет чертовски унизительно, но вот к тому, что ему придется объясняться перед Верой - не готов совершенно.

Фрэнк отпивает воды из своей чашки, будто копируя ее жест, и хмыкает.
- Нет, боюсь, вы меня не поняли. Безусловно, я не хочу больше вспоминать о Барбаре, но есть и другой момент. Я хочу, чтобы вы доверяли мне и в этом вопросе, Вера, и не знаю, как этого добиться, кроме как попытаться объяснить вам, что в наших отношениях с Барбарой не было, как это сказать, элемента принуждения.
Ну конечно, это глупо, отпираться от секса - их наверняка кто-то видел с Барбарой, они дважды вместе ужинали и Фрэнк не предполагал, что стоит скрываться, и обменивались е-мэйлами, и пару раз Барбара звонила ему на работу, не говоря уж о том, что номер в отеле он снимал на свое имя и оплачивал со своей карты. Фрэнк понятия не имеет, что из этого известно Вере - и, как и в разговоре с адвокатом или полицией, предполагает, что все, поэтому не собирается отрицать очевидное - кроме того, в чем Барбара в самом деле солгала.
Он больше не злится на нее - видит бог, за последние годы ему хватило и других забот, чтобы злиться о женщину, которая могла бы причинить ему немало неприятностей, если бы мир внезапно не разбился вдребезги, пока он летел в Калифорнию. Больше не злился, так было бы честнее, потому что вот сейчас Фрэнк снова чувствует злость, и привычно раскладывает ее на молекулы, дистанцируется, чтобы не дать себе потерять рассудительность.

- Я не отрицаю связь с Барбарой, и даже не собираюсь. Мы познакомились на рождественской вечеринке после успешного проката того фильма, где она снялась - вы наверняка помните, ваше агентство ее представляло. Немного поговорили, обсудили фильм, посплетничали о новостях, и она, скажем там, недвусмысленно продемонстрировала, что я ей интересен. Я понимаю, как это, возможно, выглядит со стороны, но я никогда не имел отношения к набору актеров - и она это знала, поэтому я посчитал, что дело не в следующих контрактах.
Если начистоту, он посчитал, что это неплохая сделка - Барбара в самом деле произвела на него впечатление, и он в самом деле увлекся, если не с первого взгляда, то с того вечера знакомства в любом случае, и не без удовольствия удовлетворил бы ее прихоти там, где мог - касайся ее запросы модных мероприятий, куда ему время от времени приходили приглашения, дорогих подарков или чего-то подобного.
Не то что Фрэнку нравится это признавать - "сделка" звучит не романтично, но и он не романтик.

- Как оказалось, я ошибался. Мы оба ошибались, и я, и Барбара. Не знаю, чего она добивалась, когда выступила со своим обвинением, - морщится Фрэнк, будто от зубной боли, - преследовала только цель отомстить или рассчитывала таким образом вернуться в списки актрис, о которых говорят, и надеюсь, уже не узнаю, но я ее не насиловал, не заставлял и не принуждал. Бог мой, Вера, у меня были карьерные планы, дочь-подросток и почти шесть вдовства в анамнезе - я умею решать вопросы с сексом без того, чтобы заставлять женщин со мной спать.
Впервые, пожалуй, Фрэнка захватывают эмоции - и он в сердцах дергает плечом: какая глупость. Какая глупость и пошлость - и как нелепо, что это история преследует его спустя годы, будто пустая консервная банка, привязанная к хвосту.

Отредактировано Frank Whittaker (2023-08-15 19:20:05)

Разумеется, у него нет никаких доказательств - и сейчас, спустя столько лет и не имея возможности ни предъявить Вере их короткую, но все же лишенную шантажа или угроз переписку с Барбарой, ни каких-либо свидетелей, готовых подтвердить, что мисс Роу не выглядела пострадавшей, ужиная с мистером Уиттакером или открывая дверь для ужина в номер, Фрэнк может лишь предложить Вере свою версию событий, и на этом все.
Ему это не нравится - а кому бы понравилось, он ничего не контролирует, от него ничто не зависит, - но следующие же слова Веры демонстрируют ему, что мыслят они одинаково.
Даже больше, чем одинаково - и Фрэнка посещает неуместная, но соблазнительная мысль: возможно, прояснив этот момент, они с Верой смогут сократить естественную дистанцию.

- Латынь и ссылка на Тертуллиана, - он легко улыбается, - давно я не вел настолько интеллектуальной беседы.
И настолько неприятной - но Фрэнк доволен ее исходом, даже упоминание о том, что у Барбары было много связей, помимо связи с ним, его не удивляет и не расстраивает: он был бы полным дураком, если бы счел, что у него с Барбарой что-то серьезное, а ему хочется думать, что он не настолько дурак.
Дурак - раз не предусмотрел, что Барбара сыграет грязно, - но не полный.
- И спасибо за комплимент моей репутации - от вас приятно вдвойне.
Она прямо говорит, что выбирает поверить ему, а не Барбаре - и эта рациональная позиция кажется Фрэнку вдвойне достойной симпатии. Он не сомневается, что она будет внимательна к его поступкам по отношению к другим жительницам "Боба Хоупа" - как и предупредила его в начале беседы, - но так как его совесть в этом отношении чиста, ему это не помешает и дальше получать удовольствие от их общения и взаимодействия.

- Но знаете, что меня удивляет, - продолжает Фрэнк, возвращаясь к теме разговора от более приятных вещей, - что вы за такой длительный срок впервые упомянули Барбару и ее обвинение. А так же то, что сохранили эту историю между нами.
Она пояснила, что решила, будто сейчас у него появилась возможность вернуться к прежнему образу действия - но Фрэнк говорит о другом: пришла она к нему уже после того, как он получил членство в совете, ни коим образом не помешав ему в этом, а не использовала информацию раньше, и это действительно его сейчас занимает.
Ее мотивы, ее поступки, она сама.
- Умеющий управлять другими силен, но умеющий владеть собой ещё сильнее, - цитирует он по памяти Лао Цзы, потому что Тертуллиану требуется достойная компания, - перефразируя, я не сильно погрешу против истины, если скажу, что вы владеете информацией. Вы же могли использовать эту историю против меня, Вера. Я был уверен, что вы забыли - или, может быть, вовсе не знали и подобными вещами занимался ваш муж... Приди вы ко мне вчера, я бы подумал, что вы хотите, чтобы перед голосованием я взял самоотвод, но вы пришли сегодня, после того, как все закончилось. Так чего же вы хотите? Кроме того, о чем вы меня уже предупредили - чем я могу быть вам полезен, Вера? Вы вообще голосовали за меня? Я так понимаю, нет, но в качестве партнера я могу быть полезнее, чем как инструмент.

Задавая эти вопросы, Фрэнк вовсе не имеет намерения уличить Веру в том, что она преследует некие собственные цели - в этом он не сомневается, угадывая в ней женщину своего вида, и с каждым годом получая подтверждения своей догадки. Не сомневается он и в том, что Вере не безразлично благополучие "Лафхэда" - как и он, она прекрасно понимает положительные моменты совместного выживания, как и он, она знает, на что похожи земли за стенами общины, - и все же. Если у нее есть какие-то планы, тем более, на него, он хотел бы быть в курсе - а ему не помешает здравомыслящий человек, владеющий полной информацией, касающейся продовольствия, которое они могут вырастить внутри поселения.

Отредактировано Frank Whittaker (2023-08-15 19:20:35)

Она говорит, что не льстит ему - но Фрэнк польщенно наклоняет голову к плечу: похвала красивой женщины приятна, заслуженная похвала приятна вдвойне, а ему кажется, он заслужил. Он далеко не единственный, кто полезен общине - новые времена возродили старое как мир правило: от каждого - по возможностям, иначе не выжить никому, - и любой желающий может наглядно убедиться, что его вклад важен, но Вера говорит о другом, и Фрэнк угадывает, о чем она.
Об ответственности - не только за себя, но за все поселение, и это та оборотная сторона медали члена совета, наверняка остановившая не одного человека от выдвижения своей кандидатуры.
Сейчас они рискуют не деньгами и не годовой прибылью компании и собственными бонусами. Неверные решения могут выйти боком и обойдутся дороже: на кону выживание, и за эти годы Фрэнк практически пришел ко мнению, что целого вида

Агломерация Лос-Анджелеса насчитывала миллионы жителей - больше двенадцать миллионов, если быть точным, и Фрэнк не удивился бы, если бы узнал, что не только он ночами задается вопросом, сколько осталось в живых. Их община не единственная, есть и другие, но все они едва перевалили или дотягивают до сотни человек. Даже если принять как факт, что некоторые общины слишком далеко - а путешествия сейчас смертельно опасны и затруднительны - сколько в итоге живых? Есть ли хотя бы полмиллиона? Триста тысяч? Сто тысяч?
Сколько погибло в первые часы и дни? Сколько умерло позже - без должной медицинской помощи, выпив загрязненной воды, попав в ловушку или получив пулю в стычке за последнюю банку фасоли? Сколько предпочло покончить с собой, испугавшись более страшной перспективы?
Им неизвестно, что в других штатах - хотя, судя по тому, что за эти годы регулярная армия не явилась для спасения и эвакуации выживших, едва ли дела обстоят лучше, и неизвестно, что будет с не-мертвыми с течением времени. Неизвестно, не мутирует ли вирус, чтобы закончить дело, неизвестно, не носит ли каждый из них внутри дремлющий возбудитель, который прикончит в итоге каждого, превратив в такую же тварь.
Им известно так мало, что это способно по-настоящему испугать, и Фрэнк - наверняка не только он, - сбегает от этих тягостных раздумий в ежедневный рутинный труд, и этим спасается. День за днем, говорит он себе, еще один день за еще одним днем - но сейчас ему придется думать не только о себе, думать наперед, и тем важнее, что Вера безапелляционно высказывает уверенность в том, что он справится.
Потому что она кажется ему рассудительной женщиной. Потому что ему важно было услышать нечто подобное. Потому что это говорит она.

- Мне бы хотелось, чтобы мы стали друзьями, - соглашается Фрэнк - это же предложение?
Недвусмысленное предложение, хоть и выраженное максимально корректно, чтобы у него была возможность сделать вид, будто он не разгадал ее мысль.
- И хотелось бы, что к следующим выборам вы не сомневались, за кого голосовать, - он наблюдает за тем, как она делает глоток, как двигается ее горло. Легкая рубашка без рукавов - по дневной погоде - не скрывает загорелых рук: Вера много времени проводит на солнце и в теплицах, занимаясь посадками. Все они делают многое из того, чем раньше не занимались - и можно сказать, везет, когда занятие связано хотя бы с прошлым хобби.
- За вас, Вера, - Фрэнк вытягивает руку за своим стаканом - это всего лишь вода и он избегает алкоголя, но жест в любом случае символичный: они заключат союз. - За вас и за добровольную и взаимовыгодную дружбу.
За Лафхэд сегодня уже поднимали тосты - людям нужны небольшие общие праздники, и повод не столь уж важен, важна возможность сбросить напряжение, отметить еще одну дату, сказать себе, что они кое-что смогли, все еще живы.
И Фрэнк тоже говорит себе, что он все еще жив.
В противовес тем двенадцати миллионам, чья судьба неизвестна - или, к несчастью, известна.

Отредактировано Frank Whittaker (2023-08-15 19:21:04)

- Пожалуйста, - Фрэнк сторонится, давая рассмотреть стеллаж, ставит чашку на стол. - Будьте моей гостьей.
Ему нравится следить за тем, как Вера рассматривает его книги - Фрэнк ловит себя на какой-то первобытной гордости за эту скудную коллекцию, и это смешно: он как будто хочет произвести впечатление на понравившуюся женщину.
Тем ироничнее, что, кажется, впечатление он производит: пальцы Веры скользят в полудюйме от переплетов, она стоит перед полками придирчивой судьей, и ему интересно, что привлечет ее внимание.
Керуак, ну надо же.
Он смотрит, как Вера вытаскивает книгу, встречает ее заинтересованный взгляд - и улыбается в ответ, подходя ближе.
- Я не похож на бунтаря, Вера? - шутит он, прекрасно зная, что не похож - и их только что состоявшийся разговор не был бы возможен в другом случае. - Лет тридцать назад вам не показалось бы это удивительным.

Литература битников - даже, наверное, правильнее было бы сказать "философия", - никогда не оставляла его равнодушным. Рядом с Керуаком найдется и Томпсон, и Кизи, и как же ему не хватало вот такой беседы. Не об урожае и не о том, как пережить еще одну зиму, а о книгах - о чем-то невероятно далеком и в то же время невозможно близком: о книгах, о кино, о философских или социологических концепциях, и Фрэнк подходит ближе, вставая за Верой, пытаясь посмотреть на свой книжный стеллаж ее глазами.
Что еще ее может заинтересовать? Что еще удивит?
Наверное, не справочник съедобных грибов и не руководство по строительству - это можно оставить и на другой день, другим Фрэнку и Вере, когда они вернутся, а сейчас они могут поговорить и о том, что не имеет отношения к насущному выживанию, притворяясь, что могут позволить себе эту отстраненность.

Фрэнк фыркает, стоя за Верой - от ее волос легко пахнет мылом и травами, а еще немного землей и разогретой на солнце кожей, и от его выдоха светлая прядь на плече легко поднимется и опускается.
- Думаю, Керуак написал бы о том, что колесо сансары сделало еще один оборот и мы, баловни цивилизации, платим по счетам, накопленным предыдущими поколениями... Это заслуживает разгромной рецензии? Неужели вы не пожалели бы старика Джека? Он пытался сохранять перспективу, нельзя судить его слишком строго.
Взглядом он ищет на полке кое-что еще - и когда находит, тянется за невзрачной книгой в тускло-синей обложке. Между стеллажом и столом не слишком много места, стоят они близко друг к другу - не непозволительно, но достаточно, и, потянувшись за книгой, Фрэнк делает еще один шаг, сокращая это расстояние до пары дюймов.
Воздух между ними вспыхивает - так ему кажется.

Фрэнк медленно вытягивает сборник рецензий на бродвейские постановки за две тысячи семнадцатый год, задевая верин локоть, скользя предплечьем по ее плечу перед тем, как вложить сборник ей в руки.
- У всякого безумия есть своя логика... Помните? Это применимо и к моей библиотеке. Я собираю антологию последнего столетия. Небольшой экскурс из того, что было напечатано. Пара номеров "Вэнити фейр", "Уроки французской кулинарии" Джулии Чайлд, Бэрроуз, Керуак, Пруст, Солженицын, Стейнбек... Я понимаю, список не полон, как минимум, здесь не хватает Фолкнера и Маркеса, но с этими книгами можно позволить себе роскошь на время забыть об одиночестве. А вы? Вы чувствуете себя одинокой?
Говорит он об экзистенциальном одиночестве - сколько выжило из семи миллиардов населения Земли? Выжило ли хотя бы десять процентов или пять, и как рассеяны по миру эти небольшие анклавы живых, есть ли надежда на встречу, - но не только, и сейчас, когда за стенами автобуса сгущаются сумерки, Фрэнк особенно ценит то, что рядом есть кто-то, кто может понять, о чем он.
Есть Вера.

Отредактировано Frank Whittaker (2023-08-23 10:42:11)

Фрэнк нисколько не удивлен тому, что Вера понимает, о чем он говорит, о каком одиночестве речь. Разумеется, не о физическом - они не Робинзоны, оторванные от любых других живых существ, и иногда Фрэнку даже хочется уединенности, поэтому летние месяцы он предпочитает проводить в этом автобусе, а не под крышей "Боба Хоупа". Но возможность поговорить о чем-то, кроме урожая, планов на завтра и других вопросов выживания тем ценнее - ему по большей части симпатичны жители "Лафхэда" и он отдает должное каждой женщине и каждому мужчине поселения, не говоря уж о том, что некоторых с удовольствием называет друзьями, но, хоть это и звучит цинично, среди двухста человек куда сложнее найти того, с кем можно обсудить биографию Ридли Скотта или влияние "литературы хаоса" на становление голливудской традиции.
С Верой шансы на это много выше - они, по крайней мере, вращались в схожих областях.

- А я так и не попал - было много работы, - в голосе Веры звучит непривычная мягкость, и Фрэнку сразу же становится жаль, что он не был на постановке. - Но фильм со Стрейзанд мне очень нравится... Думаю, все зависит от нас самих. Многие вещи из тех, что приносят радость, еще доступны.
Крыша над головой. Возможность утолить голод. Хороший матрас.
Привкус победы, пусть даже речь идет о должности в совете общины на меньше сотни человек.
Разговор о Керуаке с женщиной, которая ему нравится.

И, видимо, их симпатия взаимна, его интуиция его не обманула - хотя в какой-то момент, учитывая, с чего начался их разговор, Фрэнк и почувствовал себя дураком.
Ее фразу невозможно понять никак иначе, кроме как приглашение, когда она разворачивается и поднимает к нему лицо - как и то, что она не пытается увеличить между ними дистанцию. Это весьма прямолинейно и кажется Фрэнку волнующим - как и ощущение ее теплой кожи под пальцами, когда он кладет ладонь на ее голое плечо, притягивая ближе.
- Мы можем представить, что музыка зазвучала.

Наверное, это тоже про одиночество - только другого рода.
Община небольшая, поэтому, даже если не интересоваться прицельно, слухи появляются еще до того, как кто-то съезжается официально - но за пять лет Фрэнк не припомнит, чтобы он слышал нечто подобное о Вере, и ему это как-то по-глупому, по-мальчишески льстит: даже если поцелуй это дань моменту и приятной беседе и у него не будет никакого продолжения, это все еще поцелуй. Приятное воспоминание, как сказала Вера.
И Фрэнк не собирается отказывать ни ей, ни себе - углубляет поцелуй, убеждаясь, что верно все понял, гладит ее по узкой спине, проходясь по проступающим под тканью безрукавки позвонками, придвигается еще ближе, поймав это накатывающее ощущение чужой близости, предвестник возбуждения.
В каком-то смысле это эксперимент - Фрэнк не удивился бы, если бы узнал, что для них обоих, но, с его точки зрения, эксперимент удается: тело Веры под его прикосновениями расслаблено, она отвечает на поцелуй без неуверенности, гладит его язык своим...
- Боюсь, я несколько ограничен в возможностях произвести на тебя впечатление и выразить свой интерес, - говорит Фрэнк, когда поцелуй заканчивается - к его сожалению, поэтому он не торопится убирать руки, по крайней мере, до тех пор, пока Вера не покажет, что объятия с нее достаточно. - Апокалипсис это сплошные неудобства. Как сейчас ухаживают? Предлагают посмотреть на грядки? Пересчитать зомби со стороны летного поля?

Отредактировано Frank Whittaker (2023-08-27 17:15:13)

Фрэнк тихо фыркает на формулировку "потерять голову от страсти" - в голосе Веры слышна ирония, что могло бы ударить по его самолюбию, будь он другого склада характера или считай, что потеря от страсти чего бы то ни было - обязательное условие свидания или даже целого романа. К тому же, предпочитающая прямолинейность Вера сообщает ему, что она впечатлена - ох уж эта ирония, ирония, много иронии, но, иронично Вера говорит о том, что впечатлена, или нет, факт остается фактом: она не отстраняется, избавляясь от его руки на талии, а предлагает меняться книгами.
Предложение весьма невинное - но сейчас звучит достаточно интригующе, даже соблазнительно, и Фрэнк ждет, продолжая гладить спину Веры через мягкую ткань.
Не то чтобы он никогда об этом не думал - с Вере и о том, что она ему нравится. Она красива и в его вкусе - но, определенно, сейчас они в и без того сложной ситуации, чтобы осложнять ее еще больше отношениями, краткими или долговременными, на одну ночь или нет. Вынужденное тесное сосуществование накладывает свои ограничения, и Фрэнк не хочет оказаться брошенным или бросившим, не хочет оказаться вовлеченным в выяснения отношений - но эти соображения казались ему логичными и достойными внимания до того, как Вера открыто признала, что готова принять его ухаживания.
Сейчас логичным и наиболее верным ему кажется поцеловать ее еще раз - или не раз, а куда больше, и поговорить о том, что она думает о сексе во время растянувшегося на годы апокалипсиса.

Как оказывается, эта тема интересует не только его - и Фрэнк не озвучивает дурацкую шутку, пришедшую ему на ум: Барбара Роу была единственной до сегодняшнего дня женщиной, первой предложившей ему секс, так что пока его опыт исключительно отрицательный.
Ему приходит в голову эта мысль - но Фрэнк ее отбрасывает: что он может сейчас предложить Вере? Она и так их эксперт по посевам, ее слово не последнее на собрании, и при желании, уверен он, она могла бы стать членом Совета.
Будь у нее планы - корыстный интерес, формулирует он, и это словосочетание из той же оперы, что и "потерять голову от страсти", - она не ждала бы столько времени, и он предпочитает сосредоточиться на другом.
- Никаких предубеждений, - заверяет Фрэнк, оглядываясь.
В задней части автобуса он устроил спальню - поручни откручены, на сколоченной самим Фрэнком раме двухместный матрас, который он таскает с собой, когда "переезжает" на летнее время в автобус. Матрас тяжелый, Фрэнку приходится просить о помощи - но вот сейчас он поздравляет себя с тем, что не стал размениваться на односпальный эконом.
Вера, определенно, заслуживает двуспального матраса.

- Останемся у меня? - определенно, это лучше, чем дарить желающим повод для сплетен, даже если Вера живет одна. - Здесь хорошо после заката. Совсем не душно и пока не холодно.
Фрэнк за руку ведет ее к матрасу, как мог бы вести по своей квартире в Западном Голливуде - разве что здесь идти приходится меньше, да и показать особенно нечего: все, что составляет предметы меблировки, видно от дверей.
- Тебя не будут искать?
Пуговицы на ее рубашке мелкие, но, на что Фрэнк почему-то обращает внимание, все одинаковые - не то Вера очень аккуратно обходится с этой рубашкой, не то тщательно подбирает пуговицу взамен оторванной. И то, и другое Фрэнка бы не удивило - он просто принимает этот факт, двигаясь верху вниз, расстегивая пуговицу за пуговицей.
После третьей в расходящихся бортах рубашки виден верх загорелой груди - Фрэнк снова целует Веру, все так же неторопливо, спускается к шее, пробуя на вкус ее кожу. Тащит заправленную в брюки ткань, разбирается с последней пуговицей. Снова возвращаясь к губам, разводит в стороны края рубашки, касается нежной кожи живота, ведет вверх, чтобы коснуться груди, мягко накрыть ладонью бледный сосок.
Возбуждение накатывает волнами - волна за волной, все четче и требовательнее. Свободной рукой Фрэнк гладит узкую верину спину, забирается под вытащенную из-за пояса рубашку, сжимает, гладит, снова сжимает, прислушиваясь и к Вере, и к себе.
Мир непоправимо сдвинулся с места - но некоторые вещи вечны.
Симпатия. Партнерство. Секс.

Для красивой женщины Вера лишена жеманства - и раздевается без налета кокетства, складывая одежду тут же рядом. Фрэнку нравится и ее аккуратность - он терпеть не может беспорядка, особенно на своей территории, - и ее серьезность, лишь немногим меньше, чем то, как она выглядит без одежды. Его бы посмешило, узнай он о размышлениях Веры насчет неровного загара и салонного ухода - потому что на такие мелочи он даже не обращает внимания.
Еще достаточно света, чтобы они могли видеть друг друга - и Фрэнк беззастенчиво пользуется этой возможностью, уверенный, что Вера тоже не станет изображать робость: слишком долго они присматривались друг к другу, чтобы сейчас сделать вид, будто все это дань порыву страсти.
В этом нет легкомыслия - и слова Веры о том же.

Сейчас действительно не лучшее время, чтобы становиться - или быть - родителями; Фрэнка даже пугает эта мысль, сама перспектива дать жизнь беззащитному существу, оставив ему в наследство этот мир таким, каким он стал теперь. Впрочем, пугает не настолько, чтобы отказаться от секса прямо сейчас.
Только не сейчас, когда Вера разглядывает его и, видимо, не находит ничего отталкивающего, раз остается на месте - на матрасе в его автобусе, который медленно остывает после захода солнца.
- Я буду осторожен, - обещает Фрэнк, и это не пустые слова: он в самом деле собирается быть осторожен и собирается постараться, чтобы ей понравилось и все остальное.
По крайней мере, Вера уверена, что так и будет - это забавно и одновременно ему льстит: комплимент ему по сердцу.

Ее кожа кажется почти горячей по его пальцами. Фрэнк не отказывает себе в удовольствии узнать ее вот так, физически - и теперь он думает, что он действительно скучал по физической близости с другим человеком, пряча это под насущными заботами, заполняющими их дни сейчас.
Наверное, Вера тоже скучала - потому что она отвечает. Ее дыхание обжигает ему висок, когда Фрэнк выцеловывает мокрую дорожку на ее плече, учащается, когда он спускается к груди - контраст между незагорелой кожей и загаром на шее и руках кажется ему сексуальным, впрочем, сексуальным кажется и то, что она разделась, чтобы лечь на матрас. В женщине, которая раздевается, чтобы заняться с тобой сексом, всегда есть эта сногсшибательная сексуальность, и Фрэнк отпускает на время ту свою часть, которая даже сейчас оценивает происходящее с точки зрения рациональности, и сосредотачивается на другом.
Облокотившись на локоть, касается ее живота, внутренней поверхности бедра, поглаживая между ног, следя за ее реакцией - целует верх груди, находит упругий сосок, мягко толкающийся ему в язык, и некоторое время уделяет этим нехитрым ласкам, давая себе прочувствовать усиливающееся возбуждение. Это иначе, чем то, что он мог получить сам - иначе и острее, в том числе потому что Вера ему нравится, и Фрэнк с удовольствием позволяет себе все это: каждое касание, каждый поцелуй, каждый выдох.
В самом деле, это дает забыть о том, что подстерегает за стенами вокруг общины выживших - и эта роскошь по нынешним временам на вес золота.

Отредактировано Frank Whittaker (2023-08-30 19:51:12)

Ему нравится, как она его трогает. Ерошит волосы на затылке, проходится пальцами по шее, спускает ладонь на плечо - с каждым прикосновением касания становятся все более собственническими, все более уверенными. Не требовательными - но Вера и не похожа на женщину, которой приходится что-то требовать, скорее, хватало взгляда и уверенного тона, Фрэнк собственными глазами видел, как она и сейчас обходится этим инструментарием, когда дело доходит до ее вотчины...
Так вот, эта же спокойная уверенность - в нем, в себе, в происходящем, - действует на него волнующе, заставляет хотеть большего и поскорее.
Житейский опыт - назовем это так, - подсказывает Фрэнку, что торопиться не стоит и что это плохая тактика, но, судя по всему, Вера тоже не против засчитать разговор о книгах и театральной постановке в счет прелюдии: она разводит ноги, потираясь о его бедро, зажимая его ладонь между ними и это в сочетании с горячей влагой  ее тела безусловный намек.

И, в качестве сюрприза, Вера выбирает активную роль. Фрэнку импонируют - всегда импонировали - женщины, которые знают, чего и как именно хотят, и он охотно перекатывается на спину, обхватывая ее бедра, завороженный и возбужденный ее загадочной улыбкой: ей нравится то, что она видит? Ей нравится сверху? Ей нравится секс?
Скорее всего, на все три вопроса ответ будет положительный.
- Да, - подтверждает Фрэнк с опозданием, на выдохе, когда Вера устраивается сверху, мягко и плотно. Она достаточно мокрая, он достаточно возбужден - Фрэнк дает ей, да и себе, привыкнуть, сдвигает руки с ее бедер дальше, сжимает талию.
- Мне очень нравится, - едва ли у нее есть основания заподозрить обратное, учитывая, как у него стоит, но Фрэнк верит в обратную связь и интерпретирует то, что она не молчит, как любовь к разговорам.
Ничего сложного или абстрактного - обсудить живопись или литературу они успеют после - но ему нравится, что они так или иначе продолжают разговаривать.

Ничего обезличенного, ничего случайного - она называет его по имени, усаживаясь сверху, давая быть в себе, и это действует не хуже ее обнаженности или прикосновений. Фрэнк обхватывает ее крепче, когда она начинает двигаться, вытягивает ноги, напоминает себе помнить об их договоре - родительство в самом деле было бы неуместно, - и пытается сосредоточиться на другом, чтобы не дать возбуждению накрыть себя с головой.
Например, о том, что Вера при внешнем изяществе далеко не хрупка - ему приходит сравнение с батавской слезкой, каплей короля Руперта: застывшая капля раскаленного и резко остуженного стекла обладает исключительной прочностью. У капли есть и уязвимое место - удар по нему заставляет стекло будто взорваться изнутри мельчайшими осколками, но есть ли такая точка у Веры? Фрэнк надеется никогда не узнать - он собрал себя из осколков не без ее помощи три года назад, и никому не пожелал бы подобного опыта.
И сейчас, занимаясь с Верой сексом, ему кажется, что он еще дальше от края - и если ее тоже посетит эта мысль, это уже того стоило.
Но кроме этого есть и другое - чисто физическое удовольствие, не имеющее отношения к высоким рассуждениям и рациональным рассуждениям, и Фрэнк приподнимается, рывком садится, меняя угол, потирается подбородком о грудь Веры, пока она продолжает подниматься и опускаться.
Секс на руинах уничтоженного мира отдает привкусом тоски - но поэтому, должно быть, и кажется настолько ярким.

Нельзя сказать, что их толкнула друг к другу слепая страсть — но в этом имеется и свое очарование. Никто из них не теряет головы, и Вера не кричит дикой кошкой — Фрэнк бы действительно удивился, будь это так, — но ее негромкие короткие стоны звучат поощрением.
Светлые волосы липнут к плечу, она податливо увеличивает скорость, широко раздвигая колени, чтобы опуститься ниже и впустить его глубже, и Фрэнк считывает это как уместное проявление симпатии — и даже в некотором роде приглашение.

Выбранная ими поза позволяет ему видеть ее лицо — сейчас она выглядит мягче, чем прежде, как будто сняла застывшую маску «Моррисон-из-теплицы». Ни следа той женщины, которая задавала ему вопросы о Барбаре, не отводя взгляда, и ждала прямых ответов — она даже кажется моложе, напоминая Фрэнку о том, что вообще-то их разница в возрасте прежде могла бы его напрячь.
Сейчас — едва ли: если и есть у зомбиапокалипсиса какие-либо плюсы, Фрэнк отнес бы к ним известную толерантность к чужим слабостям и недостаткам, пока они не угрожают безопасности общины. Катастрофа сблизила людей, которые в прошлом вращались по разным орбитам — а сейчас, выживая на крошечном куске отвоеванной у мертвецов земли, прежние различия перестали играть столь важные роли, но тем ценнее та общность, которую Фрэнк чувствует между собой и Верой.

Может быть, в этом и ключ к их взаимной симпатии, которая приводит их в одну постель — сейчас это не так уж и важно. Сейчас Фрэнк хочет другого, и Вера тоже не скрывает, что интересует ее другое. Под слоем разговоров о книгах и бродвейских постановках — и других, которых за три года было достаточно, — они подходят друг другу физиологически: Вера прижимается к нему ближе грудью, целует, двигается все быстрее, постепенно подбираясь к той грани, где секс окончательно лишается размеренности. Фрэнк гладит ее по широко раздвинутым напряженным бедрам, отвечая на поцелуй, и первым сходит с дистанции - впечатлений оказывается слишком много, а у них не те условия, чтобы позволить себе балансировать на грани, рискуя кончить в партнершу.
Фрэнк ссаживает ее с себя прежде, чем станет слишком поздно, перехватывает ее руку и опускает себе на член, сжимая пальцы поверх. Ему нравится ее взгляд, нравится ее интерес и то, что она остается на нем, тяжело дыша и двигая кистью. Это все немного отдает летним лагерем христианской молодежи - воспоминаниями более чем тридцатипятилетней давности, - но нисколько не умаляет подступающего оргазма. Фрэнк горячо выдыхает, только теперь отпуская ее руку и меняя ее пальцы на свои. Ему хватает пары движений - и туго закрученная пружина резко расправляется, выбрасывая его на секунду-две безвременья в чистое физическое удовольствие.
Простынь под спиной кажется ему прохладной, он опирается на локоть, разглядывая оседлавшую его Веру, пытаясь понять, как находит она их случившийся секс.

- Обычно я пропускаю дам вперед, - кривовато ухмыляется Фрэнк - будет обидно, если она решит, что игра не стоит свеч. - Если дашь мне полчаса, я реабилитируюсь.
Он дотягивается до лежащей поблизости чистой майки, вытирает руку и живот, сворачивает чистым краем и отдает Вере.
- У меня есть полпачки "Марлборо", позволишь мне угостить тебя сигаретой? Обещаю, я не дам тебе скучать эти полчаса.
Иронично, что эти сигареты он придерживал для особого случая - в каком-то смысле, для него особый случай наступил. Для него, но не для Веры, так что Фрэнк оставляет шутку об особом случае при себе - у их взаимопонимания, приведшего их в кровать, может обнаружиться лимит.