Стояло то самое невыносимо удушливое жаркое лето, когда единственное, чего хотелось по-настоящему, — это забраться в ванную со льдом, включить вентилятор и ждать, когда оно закончится и когда наступит хотя бы зима. Игнац бы сказал, что асфальт под зенит раскалялся так, что на нём можно приготовить яичницу, или что мороженое растекалось в невнятную сливочно-молочную лужицу, только вытащишь его из длинных морозных коробов, или что солнце выжигало желание жить с неистовством артиллерийской установки, или что даже белки его мышц силились денатурировать, но этого собрания неловких метафор и сравнений оказалось мало, чтобы передать всю глубину жары. Поэтому, пока нормальные люди уползали к океану и лежали на песке, как ящерицы, Игнац заперся в лаборатории и работал; в лаборатории — всегда холодно, иной раз настолько, что невольно начинаешь стучать зубами, но он не жаловался: должен был доставить последние эксперименты на этом месте.

Началось, как водится, всё с разговора с Йоланой. Тогда она работала над терапией раков печени, в том числе гепатоцеллюлярной карциномой, и рассказывала кое-что ему (без формул структур, которые дизайнила, разумеется), хотя, конечно, эта информация была закрыта её бигфармистом NDA; и тогда едва-едва начала поднимать голову таргетная терапия, оказавшаяся, впрочем, не без проблем. Все мишени существовали и работали в здоровых клетках тоже, а малая молекула не способна понять, попала она в здоровую или в раковую; и разницы между белками (в первую очередь киназами) не видела тоже. Йолану расстраивала токсичность, а Игнаца — то, что Йолана грустила.

— Вот бы можно было сделать так, чтобы препарат попадал только в печень. Или синтезировался прямо там, на месте.
— Нужна какая-нибудь система доставки.
— Но какая? Антитела? Вирусные векторы? Что?
— Я подумаю и скажу тебе.

И понеслось.

Спасибо, что доктор Фрэнсис в ответ на “нанореактор на основе вирусных частиц бактериофага P22 с тропизмом к печени для таргетной доставки de novo синтезированных малых молекул” не покрутил пальцем у виска и не отправил своего студента на добровольно-принудительное лечение куда-нибудь к умалишённым. Напротив, выслушал, ознакомился со сметой расходов, задал несколько сотен вопросов, а потом уточнил, точно ли Игнац хочет печень, а не мозг, на что Игнац ответил, что хотел бы начать с чего-то чуть более простого и безопасного. Доктор Фрэнсис заметил, что они могут попытаться продать это Новартису — и пусть те дадут денег сверху, а потом предложить министерству обороны применить тот же подход, но поменять вирусную частицу и выбрать другой тропизм, если им покажется, что печени недостаточно; Игнацу же оставалось лишь согласиться и переговорить с чуть большим числом людей, чем он планировал.

Замечательно начался его июль девяносто восьмого года. ZDTV запустили гиковскую передачу X-Play; закончилась, едва начавшись, односезонная Invasion America; умер Рой Родригес; Патрисия Корнуэлл выпустила новый роман о докторе Кей Скарпетта; на экраны вышел “Армагеддон” с Брюсом Уиллисом; не стало Дэн Бантон; выпустили “Сердце тьмы”; они с Йоланой сломали головы об GIPF и досмотрели Prey; а на обложке Nature красовались нанотрубки. Над головой разве что не сияла радуга, когда Игнац вгрызся в свою идею о нанореакторах, и коротал дни и ночи в лабораториях, то ставя эксперименты самостоятельно, то пиная студентов на вспомогательные работы, то согласовывая новые траты, то обрабатывая результаты, то проводя расчёты для нужд замысла.

И только сейчас они получили вменяемые результаты.
И только сейчас Игнац смог выдохнуть.

Они оформили это в материалы для конференции — получилась и правда впечатляющая перспективная система для терапии, так что на Progress in Clinical Virology их вполне приняли и заявили, что крайне рады будут увидеть Игнаца снова. Доктор Фрэнсис его похвалил, Игнац смутился, но поехать согласился.

Не один, разумеется.
Но Рихард ещё не знал и даже не догадывался.

Игнац снимал квартиру в Уорвике, 972 дом по Ист Калифорния Бульвар, буквально в двух шагах от гигантского кампуса Калтеха, на третьем этаже, с видом на чужие дома и парковку; он мог бы воспользоваться housing университета, и это вышло бы дешевле, но были особые обстоятельства, вынуждавшие его искать одиночества. Эти особые обстоятельства он попросил зайти сегодня вечером, ближе к десяти, поскольку знал, что задержится в лаборатории и потеряет счёт времени; так и случилось: впопыхах Игнац выключал все приборы и свет, когда уже занимался закат, а значит — сейчас около семи тридцати. Лабораторный корпус лиминально молчал, лишь едва слышно гудя приборами в соседних святилищах науки и кряхтя в отдалении, в недрах первого этажа, никогда не спящим монструозным ЯМРом, — и только торопливые шаги, почти бег, Игнаца нарушили спокойствие. По-хорошему, надо уже взять отпуск и позволить себе отдохнуть, пока мозг не превратился интеллектуальным истощением в идеально круглую сферу, но… нет, сейчас не получится.

Приближалась та самая конференция от европейского общества клинической вирусологии — последняя на ближайший год, в которой Игнац мог поучаствовать лично, после чего должен был по давно подписанному договору скрыться на территории одной юговосточноевропейской страны по заявке от министерства обороны. К сожалению, докторантура слегка откладывалась, но Игнац попросил дополнительное финансирование и расходники, чтобы начать работать над докторской; за это пришлось пойти на новые уступки, но он не расстроился: пропорционально выросла зарплата. Иной раз Игнацу чудилось, что буквально любую его хотелку готовы исполнить, не задумываясь, но на этой мысли он долго не задерживался: всегда находилось что-то, что требовало большего внимания.

Он взбежал по лестнице, открыл дверь двухкомнатной квартиры — на часах значилось восемь с небольшим, и он критически не успевал приготовить ужин. Будет ли Рихард пасту? Кажется, ему нравилось то, что готовит Игнац; или Игнацу казалось, или Рихард был слишком воспитан, чтобы сказать, что Игнац готовит просто отвратительно, так что терпел; или ещё что-нибудь. На полу валялись безобразно джинсы, раззявившие пасть, и из них вылезал ремень; Игнац неделикатно подопнул одежду под кровать, но на уборку времени не оставалось. Может, не заметит? Пыль на полках. Мятая одежда. Не слишком чистые окна. Некоторый налёт хаоса.

Пахло курицей, сливочным соусом и вином — не удержался, открыл и уже налил себе.

Надо было прибраться, пожалуй — и эта гениальная мысль посетила Игнаца в тот момент, когда он услышал, как в замке поворачивается ключ. Из кухни Игнац вынырнул в коридор и не дал Рихарду толком времени хоть что-то сказать; и, привстав на цыпочки, поцеловал: получилось несдержанно, но вместе с тем — не глубоко, не, что называется, по-французски взросло.

— Прости, — смутился. — Привет.

Секундное промедление.
Игнац шумно выдохнул — и протараторил, поглаживая Рихарда по плечам, словно бы не давая тому сбежать:

— Ты ведь поедешь со мной в Гамбург, да? Двадцать восьмого августа вечером вылет. Там конференция, с тридцатого по второе, и я выступаю, и я был бы рад, если бы ты поехал со мной... Я уже всё распланировал, — неловко добавил он, — так что думать излишне не придётся. Билеты, проживание — всё с меня.

Мгновение дал подумать — и прибил сверху:
— Пожалуйста.

[icon]https://upforme.ru/uploads/001b/ec/02/16/853180.gif[/icon]

Отредактировано Ignaz Aujeszky (2023-08-30 17:18:52)