[indent] Когда уцелевшие извилины в её мозгу, изображая активную деятельность, начинали друг об друга тереться как стриптизёрши в попытке заработать дополнительные чаевые софт-порно, Дороти Уорд старалась думать о чём-то позитивном.
Или хотя бы нейтральном.
Забивать нейронные связи в мозгу статистикой и давно проверенными утверждениями, так же как глушила паническое «Мы все обречены!», «Мы все умрём!» и «Все наши попытки что-то сделать обречены на провал!» заваренной ромашкой, медитацией на рассвет и  упражнениями с диафрагмальным дыханием. Потребуется что-то посерьезнее орд зомби и крушения цивилизации, чтобы Дора признала, что занимается йогой.
Выживать в Калифорнии было проще, чем в Северной Дакоте. Им, как минимум, нужно было в половину меньше одежды.
Интересный вывих мышления: за последние несколько лет Дороти вспоминала о штате, в котором провела дошкольное детство всё больше. В какой-то степени заменяла этими беспокойство о родне – тема, которую они с Ридом не поднимали все пять лет. Тот же принцип, что в эксперименте с кошкой Шредингера: ты можешь притворяться что она жива до тех самых пор, пока не придётся открыть этот грёбаный ящик и вмазаться с разбегу в правду, которая вывернет тебя наизнанку. Оба, несомненно, думали, но… Не говорили. Пропали все шутки вроде: «О! Огненные смерчи на фестивале Burning Man! Няня масленицу отмечала, что ли?» И эта пустота была такой же пугающей, как бесконечно молчащее радио, чёрные телевизоры и мёртвые информационные экраны.
Думать о природе и погоде было всяко безопасней.
Для того, что осталось от нервной системы.
[indent] Им всё еще везло – температура даже в зимние месяцы не опускалась ниже пятидесяти четырёх градусов, что позволяло свести вопрос отопления к детскому стишку «нет у нас подушки, нет и одеяла, жмемся мы друг к дружке, чтоб теплее стало», а не трате горючего на отопление. Ну, подумаешь, трясёт в начале лета и в засуху на посадки уходят почти все запасы дождевой воды, которую удалось скопить до этого! Если бы поселение пришибло полноценными заморозками, было бы гораздо хуже... Что для людей, что для посадок. Так что пару месяцев жары ещё можно было вытерпеть, даже если от неё и ветра сохла кожа и морщины вокруг глаз собирались гораздо быстрее.
Не то, чтобы Доре было хоть сколько-то не плевать на этот факт. Слишком… Слишком много было других проблем. Когда-то они говорили, выписывая пациентов: легкая часть – хирургия, позади, осталась сложная – терапия. Но никто не предупреждал, что грёбаной терапией придётся заниматься при полном отсутствии привычных медикаментов! Что проклятье медиков – терять своих пациентов из-за недостаточной или неверно оказанной помощи, станет не единичным случаем а твоим постоянным спутником…
Так что нет.
Новым выжившим, когда те появляются на территории Лафхэда, Дороти не рада, хоть и старалась этого не показывать. Хотя бы до первичного, а лучше – полного осмотра с составлением анамнеза. Вот ведь хуёвая ирония современной реальности: при встрече с зомби ты умираешь быстро и больно, без привычной медицинской помощи – долго и мучительно гниёшь изнутри.
Спойлер: если выбирать между пулей в висок и диабетической комой, то Дот выбрала бы пулю.
[indent]- Патологоанатом вообще-то.
Шутка перестала быть смешной ещё пару лет назад, но сегодня у Дороти на редкость паршивое настроение (недосып, недотрах, ромашка перестояла и горчила – можно выбрать любую причину, а то и все три) и она не то, чтобы пыталась изображать из себя хозяюшку-заботушку.
- Но не переживай, за последние годы я почти перестала орать, если мои пациенты шевелятся.
Натянутая на лицо одноразовая маска тоже настроения не улучшает (жарко, душно и дышать тяжелее), как и натянутее перчатки – почти новые, всего-то третий раз надёванные с помощью детской присыпки и «мать твою чрез нахер». Сейчас Дороти отчаянно не хватает кого-то знакомого в роли пациент, на них можно без зазрения совести орать, вымещая собственное бессилие и невозможность нормально поставить диагноз. Главное вовремя напомнить себе, что девчонка не заслужила с порога вопля «Просто, скажи что ты не беременна, блядь!» и хоть какие-то берега нужно видеть.
Дора бы порадовалась тому, что в поселение притащился не бодрый колобок за пятьдесят (мужчины меньше склонны следить за своим здоровьем, а лишний вес почти гарантировал проблемы с давлением, уровнем сахара и холестерина), а женщина в районе тридцатника. Правда, порадовалась бы! Но картина сомнительной жизнерадостности с выливанием желудочных масс в ведро с отходами не радовала. Худоба, с намёком на истощение, вероятное обезвоживание… Ей нужен был Рид, который по одному положению бровей на лице сестры понимал, что она вот-вот впадёт в режим Сибиллы Треллони и начнёт пророчить смерти многие и мучительные. Или Фрэнк – вот кто точно умел говорить спокойно и даже вежливо даже в те моменты, когда сама Дороти была готова превратиться в бешенную банши и вместо анестезии использовать биту.
- Садись, лягушка-путешественница. – Дора кивает на шаткую кушетку, втиснутую в автобус вместо части сидений (и нет, не спрашивайте, как она это выяснила и что при этом отбила). – Я охуенная, но не телепат, потому жалобы рассказываешь сама, в том числе, когда и при каких условиях получила эту рану, comprender?
Стоит ли говорить, что будь эта рана другой формы, например со следами зубов или когтей, то карантин проходил бы в совершенно других условиях? Те, кто этого не понимал, в условиях зомби апокалипсиса долго не жили.

[indent] - Эй, дамочка, ну у тебя и запросы! – Смешок вырывается у Дот и она не пытается вести себя прилично. Вести себя по-деловому. - Может, ещё и обезбол непросроченный хочешь?
Когда-то в прошлой жизни, жизни до – не нашествия зомби а развода, у Дороти была другая фамилия, обращения «миссис», «доктор» или «дорогая» (последнее – такое же лицемерное, как и её «дорогой») и совершенно другие взгляды на сроки годности продуктов. Айзек выбрасывал продукты сразу как дата, выбитая на их упаковках оказывалась обогнана календарём хотя бы на день. Она сама – нюхала, и если запах её не устраивал – скорее всего выбрасывала. Небольшой процент расхождения приходился на скисшее молоко, из которого получались отличные блинчики – нянина школа, чего добру пропадать, если уплочено? Айзеку они, кстати очень нравились… До тех пор, пока он не узнал, что Дот готовила жидкое тесто из «тухлого молока». Зря Дороти стала объяснять разницу между гниением – то есть разложением сложных азотсодержащих органических соединений (преимущественно белков) под действием гнилостных микроорганизмов, и брожением под воздействием молочнокислых бактерий… Айзек сбледнул, став цветом что то самое молоко и рванул к туалету – избавляться от съеденного.
Когда производство рухнуло до стадии аграрного общества с натуральным обменом – очень невесёлое ха-ха-ха, взгляды снова пришлось пересматривать.
Черт, да только в июле ей пришлось колоть брату просроченную вакцину против бешенства и надеется, что Рид не загнётся по целому ряду причин. Дот могла перечислить кучу возможностей для того, чтобы что-то пошло не так, от индивидуальной аллергической реакции до… Нет, этот список был практически бесконечным, так что оставалось только радоваться, что их пронесло.
В переносном смысле, если что.
- Ну, ой! – Буркнула Уорд себе под нос, заставляя вернуться в реальность.
У неё в конце концов тут пациент был.
- Пробы, пфф… – Дот действительно пытается держать себя в руках, но упоминание об актерской карьере заставляет глаза закатываться куда-то прямо в череп. Нет, она знала, что это издержки жизни в Голливуде, но так и не смогла постичь желания выбраться а большой экран. Дот и раньше-то казалось, что туда идут лишь те, кто руками ничего делать не умеет, сейчас же недоделанным звёздам пришлось вернуться на грешную землю к огромному взаимному неудовольствию. Так что Дороти морщится под медицинской маской и прикусывает язык, чтобы на спросить, были ли у дамочки какие-то полезные роли, хотя бы посудомойки. Дышать спокойно не особенно помогало, когда клыки от яда чесались.
Спасибо, пусть лучше Фрэнк поясняет, что для того, чтобы в поселении жить, нужно как-то участвовать в его выживании.
Почему то если то же самое объясняла Дороти, некоторым начинало казаться, что зомби того, как-то поприятней были…
- И как, помогло оно в жизни? Нет-нет, отвечать не надо. Это был риторический вопрос.
Такой же риторический – правда ли у этой… Черт, она же даже имя не спросила! Не факт, конечно, что скажет настоящее, но хоть как-то кроме «эй ты, цыпа» обращаться к выжившей нужно будет. Так вот, вопрос: гастрит это или язва. Ну, как минимум не прободная – при ней бы чёрта с два блондиночка стояла прямо. Хотя, по хорошему, стоит потом заглянуть в ведро – не обнаружатся, хотя бы визуально, следы крови. Почти всё теперь приходилось определять так: визуально и по «ряду косвенных признаков».
Это сводило Дороти с ума, а порой доводило до белого каления.
- Дни? – Кажется, она немного выпала из разговора, застав себя сосредоточиться исключительно на ране. Хотя, какая там рана – глубокая царапина, даже швов не требует. Проблем больше от того, что она не была надлежащим образом обработана, да и тряпка, которой она была замотана от стандартов чистоты бесконечно далека. Она промывает рану желтоватым раствором фурацилина, смывая кровавые корки и налипшую грязь. Проверяет воспаление по краям – придётся тратить антибиотики, а их жалко. Скорее всего удастся обойтись местными… У неё, в конце концов, не бронхит, переходящий в воспаление лёгких. Но сейчас Дот смотрит в лицо пришедшей – пристально, изучающее, и не может сдержаться: - Хей, детка, да ты из везунчиков! Всего-то плохие ДНИ. Кстати, лапуля, два вопроса.
Говоря это, Дороти ощупывает поврежденную ногу, приходясь жесткими пальцами по сухожилиям и мышцам. Маловато такой раны для такой хромоты, даже с воспалением. Растяжение? Разрыв сухожилий? Актерский талант?
- Оставаться – где? Не достанет – кто?

Барбара выдавливает смущенную улыбку: чужие пальцы бесцеремонно ощупывают ее ногу, от щиколотки до самого колена, на кушетку стекают потеки едко пахнущей жидкости. Ей хочется попросить перестать и даже отодвинуться, но приходится терпеть: ей нужна помощь, а больше того, ей нужно выглядеть нуждающейся в помощи. Безобидной. Жалкой.
Опуская взгляд на собственную ногу, Барбара хмурит брови, потому что теперь, очищенной, царапина кажется ей еще глубже и еще страшнее, и когда женщина, представившаяся патологоанатомом, нажимает на мышцу, Барбара морщится.
- Повезло, что я добралась до вас, - сквозь зубы отвечает она, чтобы не расхныкаться: слезы - это тоже капитал, и Барбара не собирается растратить его по мелочам, особенно теперь, когда самые главные вопросы заданы.
Стоит приберечь слезы для финала ее рассказа о мучениях, которые ей пришлось вытерпеть в "Триаде", так он произведет большее впечатление, а слезу от боли вряд ли впечатлят врача, пусть даже обычно имеющего дело с мертвыми.
Барбара снова проводит по лицу раскрытой ладонью, отводит взгляд, прикусывает нижнюю губу.
- Меня зовут Барбара. Барбара Роу, - тихо говорит Барбара, обхватывая себя руками, будто в попытке согреться. - И да, последние дни были очень плохими.
Она намеренно смотрит в сторону, разглядывает чужие руки на своей коже, вздрагивает при очередном нажатии, нервно убирает за ухо прядь волос.
- "Триада". Я сбежала из Комптона... Того места, которое раньше называлось Комптоном. - Она нервно, высоко смеется, дозируя истеричность в голосе. - Это и раньше было то еще местечко, а сейчас - тем более.
У "Триады" есть кое-какая репутация среди остальных поселений, это известно даже Барбаре и она собирается разыграть карту репутации с большой выгодой: объединившиеся полицейские и выпущенные из тюрем преступники наверняка представляются любому неким чудовищем Франкенштейна, зубастым и опасным, вот в этом и смысл.
Она подается вперед, чтобы поймать взгляд женщины, но не успевает продолжить: автобусная дверь скрежещет, впуская еще одного посетителя, без маски и перчаток, зато с подносом.
Поднос интересует Барбару, потому что ей по-прежнему хочется пить, а на подносе стоит кружка, но стоит ей поднять глаза к лицу вошедшего, как мысли о подносе отступают.
Это Фрэнк Уиттакер собственной персоной, Барбара узнает его сразу же, несмотря на прошедшие пять лет, оставившие на нем следы. Он изменился, и сложно сказать, в какую сторону: Барбара помнит его интересным представителем этого класса достигших успеха голливудских мужчин средних лет, помнит, каким уверенным в себе он ей казался, каким спокойным и обладающим чувством собственного достоинства, сейчас же он выглядит иначе, настоящим рэднеком в этой клетчатой рубашке и с подносом.
Но все же это он, и Барбара с внезапной ностальгией думает о том, как ей было с ним спокойно, каким внимательным он был и каким обходительным, пока речь не зашла о новой роли.
Сейчас ей не нужна роль, и на кону кое-что намного большее, и Барбара принимает решение сразу же, почти не раздумывая.
Она спрыгивает с кушетки как есть, не вспоминая о джинсах, и прямо в носках пересекает разделяющее их расстояние, прихрамывая куда меньше, чем раньше. Он не выглядит переполненным счастьем от их встречи, но Барбара уверена, что с этим она сможет разобраться: прежде у нее получалось, почему бы не получиться и сейчас.
Поднос в руках Фрэнка мешает ей прижаться к нему так, как стоило бы, чтобы напомнить о том, что их прежде связывало, но Барбара старается как может: обхватывает его шею обеими руками, налегая грудью на поднос, тычется носом в плечо, которое больше не пахнет Томом Фордом.
- Фрэнк! - горячо выдыхает, закрывая глаза и воскрешая в памяти то, что нужно для этой импровизации. - Я не могу поверить! Я так рада! Так рада, что встретила тебя, Фрэнк! Умоляю, помоги мне! Мне так нужна помощь!
Она оборачивается, чтобы убедиться, что женщина-врач в меру впечатлена и растрогана этой встречей, и счастливо улыбается, чтобы не оставлять пространства для сомнений:
- Теперь мне можно выйти из автобуса? Он меня знает! В прошлом... В прошлом мы с Фрэнком были очень близки.
И если Фрэнк не дурак, то примет ее завуалированное предложение; Барбара и помыслить не может, что есть и другой вариант.

- Я совершенно здорова, зачем карантин, - Барбара продолжает ластиться к нему как кошка, не обращая внимания на выплеснувшийся из кружки чай, пролившийся ей на рубашку. Вода теплая, а не горячая, и ей куда важнее нова установить контакт с бывшим любовником, поэтому Барбара продолжает широко улыбаться, изображая радость от встречи, даже когда Уиттакер поступает совсем уж невежливо, отдирая ее руки от себя, отступая, прикрываясь этим злосчастным подносом.
Барбара берется за поднос со своей стороны:
- Да убери ты его и обними меня, - говорит она, но Фрэнк явно старается держаться от нее на расстоянии, выдирая поднос.
Это ее обижает: он как будто намеренно ее избегает, держится с ней холодно и отстраненно, говорит о каких-то дурацких мерах безопасности.
Барбара упускает из вида, что, возможно, Фрэнк Уиттакер может и правда иметь основания не хотеть, чтобы она вернулась в его жизнь. Для нее то обвинение почти ничего не значит: какая разница, в чем она обвинила, если железные когти правосудия все равно не успели на нем сжаться? Какая разница, если весь тот мир уничтожен мертвецами, которым отчего-то не лежиться в своих могилах, а важно лишь то, что они выжили?
Она выжила, Фрэнк выжил, они оба выжили и могут быть полезны друг другу. По крайней мере, Фрэнк Уиттакер точно может быть ей полезен.
Она знает, что хорошо выглядит, даже в этом проклятом мире она все еще хорошо выглядит, но знает и то, что время в дороге на ней отыгралось. Загар не такой ровный, кое-где на икрах наверняка пропущенные волосы, хотя она каждые две недели устраивает себе маленькую экзекуцию пинцетом, эта рубашка ей совершенно не идет, а волосы хорошо бы помыть.
Барбара как вживую слышит мать, которая говорит ей, что дурнушка ничего не добьется в этом мире, и ее обжигает этой мыслью.
Вот кто она теперь по мнению Фрэнка Уиттакера. Вот кто она для любого мужчины, который помнит, как выглядели голливудские актрисы, даже начинающие, особенно начинающие, раньше.
- Зацепилась за зазубренный край, убегая из "Триады", - отвечает Барбара, даже забывая добавить весь спектр нужных интонаций: бедная крошка в беде, испуганная и спасающаяся из последних сил. - В остальном я абсолютно здорова. Ваша врач меня осмотрела!
Барбара показывает на Дороти и оглядывает Фрэнка с ног до головы, въедливо отмечая все те негативные изменения, что отразились и на нем, но даже это ее не радует: это же не его выживание не в последнюю очередь зависит от того, насколько миленьким он выглядит и насколько симпатичен.
- Да какая сейчас разница, Фрэнк! Что за допрос! - Он на нее даже не смотрит больше, чем это необходимо, хотя она полуодета, и Барбару начинают мучить соображения еще более страшного порядка: вдруг она поправилась, растолстела как свинья на этой дурацкой еде, весов нормальных сейчас не найдешь, как и хорошего фитнесс-тренера. - Ты что, не рад меня видеть? Не хочешь на меня смотреть?
Весь этот страшный путь через мертвый Лос-Анджелес вдруг наваливается на Барбару чередой бессвязных, но чудовищных картинок, и она думает, а вдруг ей придется проделать его вновь, возвращаясь, и усталость, боль в ноге и беспокойство, не подцепила ли она столбняк, нервное напряжение и банальный страх того, что ее ждет здесь, сплетаются и наваливаются на нее разом, и Барбара теряет самообладание.
- Ты даже не представляешь, через что я прошла! Не представляешь, что со мной было, никогда обо мне не думал, я никогда не была для тебя важнее, чем домашнее животное! Всегда думал только о себе и о своей дочери!- выкрикивает она, чувствуя, как слезы сдавливают горло, грозя пролиться самой настоящей истерикой.

Отредактировано Barbara Rowe (2024-03-08 21:01:20)