Две недели назад всё началось.
Как поганый грипп - с утра несешься по всем делам, а вечером ложишься, не можешь встать, всё тело ломает и выкручивает, а термометр показывает какие-то страшные цифры, с которыми не очень-то и живут.
Как забыта домашка - внезапно и уже непоправимо, потому что вспоминаешь о том, что оставил её дома уже тогда, когда её надо сдать прямо сейчас.
Как опоздать на самолёт - он всё равно улетел, с тобой или без тебя, и ты ничего не сделаешь, если уже не приехал вовремя.
Но тогда, эти самые две недели назад, Барти еще казалось, что всё вполне поправимо. Ведь над проблемой наверняка трудятся лучшие умы человечества и лучшие силовые ресурсы. И тогда у них был какой-то план, который позволял собраться и переключиться с того, чтобы сидеть и думать о плохом.

Неделю назад мысли о плохом стали частым гостем в его голове. Каждое утро, просыпаясь из какого-то даже не сна, а непонятной отключки, которая будто бы не приносила отдыха совсем из-за всего переживаемого стресса, роились где-то под черепной коробкой, жужжали там, проедали длинные борозды сомнений, мысли, которые начинались с "а что, если..." и "а как теперь...".
А что, если все, кого он знал - мертвы? А что, если это всё никогда не закончится, и они обречены жить в аду? А что, если его одиночество, которое он начал ощущать, несмотря на то, что всё же был не один, теперь с ним навсегда? А как теперь вообще жить с этим всем?

Ауески, конечно, были к нему вполне дружелюбны. Не гнали прочь из дома, не отправляли самостоятельно искать пропитание, не допускали даже того, чтобы ему показалось, что он здесь лишний. Но он всё равно это чувствовал. Где-то в глубине души, ему хотелось бы вернуться в родительский дом, туда, где была любимая собака, любящие родители, где по выходным собирались старшие сестра с семьей и брат с девушкой, за традиционным воскресным обедом после похода в церковь. Из этих моментов складывалась жизнь, а теперь она рассыпалась по кусочкам, и никак не желала складываться обратно в одно целое.
Каждый раз, когда он видит, как отец общается с дочерью, внутри что-то жжет, очень больно, так, что в носу щиплет, и приходится часто моргать, потому что вроде как он уже взрослый для того, чтобы расплакаться. Пусть иногда ужасно хотелось.

Барти заносит руку, чтобы постучать в дверь, но замирает.
А что, если там никого нет и в этом не будет никакого смысла?
Пока он стоит, пытаясь разобраться в своих мыслях, дверь открывается с обратной стороны.
- Доктор Ауески, я прошу прощения, - он отходит в сторону, как будто забыл зачем пришел, но всё же плетется следом по коридору, подбирая слова. - Я... В общем... Мне несколько неловко просить об этом. И вообще, пользоваться Вашим хорошим отношением, но... Возможно, Вы согласитесь помочь мне один последний раз?
Почему-то в семье у Дэнверсов просить о помощи было как-то не принято. Для этого был наемный персонал, который и без просьб знал, что надо сделать, чтобы у семьи, на которую они работали, всё складывалось, как нужно. Поэтому сейчас Барти чувствовал себя предельно неловко, не сказать даже что глупо.
- Я подумал, может быть Вы знаете кого-то, кто сможет помочь мне добраться до родительского дома? Они же, наверняка, там, ждут и беспокоятся, да? - он знает ответ на этот вопрос, уже заранее, подсознательно понимает, что в этой поездке никакого смысла, кроме как подвергать себя и еще кого-то опасности, что кажется вполне бессмысленным, но где-то в глубине души, наивно-детской, еще остается какая-то малейшая надежда на то, что всё может быть иначе. Робко и неуверенно эту надежду он пытается удержать в руках и не дать ей упасть, чтобы разбиться о суровую реальность. Вот сейчас, кажется, чуть было не уронил. Ухватил на последнем сантиметре от неизбежного.
- Если нет, то разрешите мне, хотя бы, уехать одному.