Ожидание всего страшнее самого события. Симона уже несколько дней подряд ходила вокруг да около в прямом смысле слова - каждый раз она вдыхала поглубже, стучала в медпункт и... не решалась. Болтала о чем-то с мамой, с Октавией или кем-то еще у кого была смена, помогала складывать инструменты и бинты, чтобы их прокипятить, рассказывала, что делала на кухне и что будет у всех на ужин, слушала какие-нибудь очень интересные истории и замечания о медицине, а потом просто уходила и корила себя весь вечер за трусость.
Возможно, дело было в том, что рядом всегда была мама. Мона не хотела признавать себя трусихой, поэтому сочла это основной причиной своей нерешительности - рядом с мамой надо быть... аккуратнее. Дороти Уорд не папа, особенно, в медблоке, ей глазки не состроишь и слезами не купишь - если скажет стоять в углу до ужина, то и будешь стоять ни минутой меньше, даже если тысячу раз уверишь, что уже обдумала свое неправильное поведение и искренне раскаиваешься. Или еще хуже - будешь писать дурацкие слова или примеры, вместо того, чтобы пойти играть. Или повторять, почему именно поступок был плохой. Ни один из этих вариантов Симону не устраивал, наверное, поэтому и не получалось ничего, кроме как милой беседы. 
Но сегодня все точно должно было измениться. Мона знала, что после обеда мама уйдет проверят тех, кто лежит в лазарете, особенно, с температурой. Значит, ее не будет минут сорок, а то и час, и потом снова активно закипит работа в медблоке, но никаких операций, вроде бы, и вылазок сегодня запланировано не было. Идеальнее шанса просто не придумаешь, и его никак нельзя было упустить, даже если ладошки потели от волнения и приходилось вытереть их об перешитый из взрослых штанов джинсовый комбинезон, вдохнуть и мысленно посчитать до десяти.
Раз... Я справлюсь... Два... У меня все получится... Три... Я же врала про картошку... Четыре... Я же его потом верну... Пять... Я уже немаленькая и всем это докажу... Шесть... Они потом еще мной восхищаться будут... Семь... Никто не заметит его пропажи так быстро... Восемь... Если что, я просто убегу и отсижусь где-то, пока мама злится... Девять... В крайнем случае, у меня есть папа... Десять... Надо!
Симона привычно и громко несколько раз стукнула по двери с самодельной табличкой - она ее лично раз в полгода подкрашивала - "Медпункт", прежде чем войти и мысленно выдохнуть, потому что внутри действительно не оказалось никого лишнего. Никому не стало плохо вот прямо сейчас по закону подлости, мама ушла, а инструменты никто не запирал, как это могли сделать на ночь - лежат себе и лежат, чтобы всегда под рукой были.
- Привет, Октавия, - Мона улыбнулась, от нервов сцепляя руки за спиной и чуть покачиваясь с пятки на носок, - Я тебя не отвлекаю? Просто уже закончила на кухне и решила, что хочу еще послушать про перевязки. Помнишь, вы с мамой говорили, что научите меня бинтовать, раз я уже большая, чтобы я могла вам помогать?
Вообще-то мама ей уже показывала пару простых перевязок - Симона тогда немножечко порвала бинт и обещала тренироваться на ком-нибудь, кто согласится, но Октавии же там не было. Тем более, что уроки лишними никогда не будут и это не вызывает даже самых малюсеньких подозрений - ей как можно быстрее хотелось стать врачом, и она этого никогда не скрывала. Ну, просто решила чуть-чуть ускорить процесс, но мисс Мерфи лучше это не говорить, а остановиться на бинтиках. Они, вроде как, ей уже разрешались.
Мона, надеясь, что улыбка не выглядит слишком натянутой, прошла дальше в медпункт, останавливаясь в паре шагов от врача и задирая голову, как и всегда делала. 
- Ну, пожалуйста. Вечером поздно будет, а сейчас все равно никого нет. Я быстро все запомню и уйду, честно-честно, - но пальцы за спиной все же пришлось скрестить. Так ведь вранье не считается, правда? - Мне очень-очень хочется научиться и вам поскорее помогать. Картошка на кухне уже надоела.
Вот это точно было правдой. Симона примерялась к кухонному ножу, но пришла к заключению, что для медицинских операций он не годится и на нем она уже достаточно натренировалась, чтобы попробовать провести настоящее вскрытие. Ну, такое, чтоб даже мама ахнула. Но мама ей в руки скальпель не даст, Октавия - Мона уже прикидывала вариант, не попросить ли честно, - тоже, так что придется пойти на хитрость, чтобы сделать им сюрприз и показать, насколько она уже самостоятельный медицинский работник, несмотря на возраст.
- А еще я принесла тебе подарок, - Уорд все же запустила одну руку в карман и вынула оттуда браслет, сплетенных из недавно сорванных одуванчиков, желтый и пушистый, пусть и немного помятый, он был её главным козырем, - Смотри, какая красота на улице выросла! Это тебе! - она с гордостью протянула свое творение девушке, не подразумевая возможности отказа. Октавия же любит красивости, и тем более ей придется его куда-нибудь подальше убрать от медицинских вещей. И это будет что-то вроде извинения за доставленные неудобства. Просто три в одном, прям как пачка растворимого кофе – так что оставалось надеяться, что все получится так же быстро и просто.

Отредактировано Simone Ward (2023-10-12 18:16:15)

Симона отводит взгляд и делает вид, что очень увлечена разглядыванием собственного ботинка, которым шаркает по полу, когда ей задают вопрос о том, знает ли мама, что она сюда пришла. Одно дело - чуть-чуть хитрить и недоговаривать, совсем другое - врать прямо в глаза человеку, с которым давно и хорошо дружишь, почти родственнику, на четкий и понятный вопрос. Родители её всегда на этом ловят, а еще ужасно-ужасно заставляют смотреть в глаза, и Мона сдается - она не умеет врать. Ей сразу реветь и извиняться хочется, так что и сейчас начинает противно сосать где-то под ложечкой и получается только еще более нервно заламывать пальцы за спиной, кажется, грозясь остаться с травмой.
Но Октавия все понимает и не настаивает. Лучшая-лучшая на свете Октавия вообще ее никогда не ругает. И секретов маме не выдает. Так что можно и в этот раз облегченно выдохнуть, когда за молчанием не следует никаких упрёков или попыток выпроводить за дверь.
Правда, тут же мелькает сомнение - может, стоило ей честно рассказать? Может, она бы поняла и даже все сама показала? И перед мамой бы потом словечко замолвила... Мисс Мёрфи добрая и смелая, разрешает учиться и дает в руки то, что мама бы еще долго не разрешила. Если бы не Октавия, возможно, Симону и сейчас бы сюда не пускали, считая, что медпункт не место для детей и их учёбы.... И как же перед ней потом будет стыдно...
Нет. Нельзя. Даже если очень-очень хочется. Все равно нельзя. Это испортит весь план и второго шанса не будет. Как говорят мальчишки - лучше просить извинения, чем дозволения.
Мона даже едва заметно качает головой, словно желая отогнать позорные мысли о более простом пути, когда просишь помощи у взрослых. Она сама справится. Вон, уже частично все получилось - Октавия взяла браслет, заставляя еще раз широко улыбнуться, и согласилась поучить ее перевязкам. Можно считать, что полдела сделано, осталось только самое важное, на чем сплоховать никак нельзя.
- Конечно! - Симона с готовностью кивает, да так сильно и с энтузиазмом, что голова едва не начинает кружиться. Хотя, может быть, это от бешено стучащего от радости и страха сердца, потому что все впервые идет по ее незамысловатом, но, несомненно, преступному плану, что заставляет нервничать еще больше. И в то же время какой-то странный азарт, как при игре со старшими в салочки, не дает отступить, а только манит продолжать во что бы то ни стало. А встанет ей это в ого-го-го какую взбучку - тут сомнений нет.
Уорд аккуратно подходит к шкафчику со стеклянными дверцами. Там, на полочке, словно заветно сокровище, на посеревшей ткани лежит развернутый медицинский пенал с маняще поблескивающими инструментами - ножницами с причудливыми концами, изогнутыми иглами, зажимами и несколькими возжеланными скальпелями, которые, кажется, так и шепчут, что их нужно взять. Хоть какой-нибудь. Ну, хоть самый маленький! 
Это совсем-совсем не воровство, я же потом его верну и не собираюсь присвоить себе навсегда.
Аккуратно, нервно обернувшись через плечо и убедившись, что Октавия все еще что-то пишет за столом, Мона тянет на себя круглые ручки шкафчика. Дверцы открываются бесшумно - или ей так кажется из-за оглушительного стука собственного сердца в ушах - и приходится сглотнуть нервный комок, подступивший к горлу от ощущения нереальности. Даже приходит понимание, что значит бесконечность в секунде - все ощущается невероятно долгим, что Октавия вот-вот её окликнет и все провалится, а собственная рука тянется как будто бы не сквозь воздух, а продирается сквозь вязкий вчерашний переваренный кисель. Огромных усилий стоит не дернуть руку обратно, когда пальцы касаются прохладного металла. Симоне даже чудится, что у нее лихорадка - капелька пот от напряжения скатывается куда-то на нос, когда она осторожно, как самое большое сокровище, достает скальпель с широким лезвием, который мама смешно называет "брюшистым". 
Скрип заставляет нервно дернуться, тут же поворачиваясь лицом к сидящей за столом Мерфи и намертво вцепляясь в свою "добычу", пусть так и находится в тут же заведенных за спину руках. Мгновение-другое уходит на то, чтобы просто вдохнуть и убедиться, что предательский стул просто скрипнул от старости или от того, что женщина решила сесть поудобнее. Мона торопливо сует скальпель в задний карман комбинезона - потом как-нибудь придумает, как продезинфицировать, и, сделав шаг в сторону, прикрывает двери рукой, чтобы не поворачиваться спиной к Октавии и не показать случайно металлический кончик, красноречиво торчащий и буквально кричащий о краже.
Наверное, со стороны это выглядит странно - стоять сбоку от шкафа и тянуться к его выдвижным ящикам, расположенным ниже, рукой в сторону, когда можно просто встать перед ним и выдвинуть их на себя. Но Симона просит все высшие силы, если они есть, занять мисс Мёрфи еще на пару секундочек, чтобы достать бинт и... Все-таки она не рассчитала силу от нервов и хлопок закрывшегося ящика оказался слишком громким.
- Ой! - от волнения Мона забывает достать одну руку из-за спину, которой придерживает карман со скальпелем, - Извини, я случайно.
Добытый бинт теперь кажется лишним - очень хочется поскорее сбежать, потому что в любой момент ей обман могут раскрыть, но если сейчас уйти будет слишком странно. Это Уорд тоже хорошо понимает, так что судорожно шарит глазами по помещению медпункта, пытаясь вспомнить, что у нее там могло не получаться. Честно говоря, в голове абсолютная пустота - как назло вообще ничего не лезет в мысли.
- Давай "варежку" повторим, а? - вот я тупица... Если бы могла, она бы себя по лбу шлепнула, но даже если пьеса плоха, то, как говорится, надо играть до конца, так что Симона, все так же не поворачиваясь к Октавии ни спиной, ни боком, подходит к столу и, надеясь, что не покраснела от волнения, кладет перед ней бинт, - У меня... у меня она соскальзывает!
Звучит как-то неказисто, но что уж есть.

Отредактировано Simone Ward (2023-10-12 19:40:46)

Черт-черт-черт!
Мысли в панике заметались в голове - Симона была готова поклясться, что слышит, как они сталкиваются, врезаются в ее черепушку изнутри и снова начинают бегать, как напуганные светом тараканы - стоило только Октавии встать и пощупать ей лоб. Наверняка ведь покраснела, выдавая себя с головой. Правильно говорят, что на воре и шапка горит. Сразу же появлялось желание во всем сознаться, тут же отдать скальпель и бесконечно долго извиняться за то, что вообще такое придумала.
Но все же упрямство говорило, что нужно идти до конца. Герои никогда не сдаются, даже если родные против и утверждают, что мир спасать не нужно. Мона так в книжках читала, а потому сейчас лишь поплотнее сжала зубы - и неосознанно тот самый скальпель в заднем кармане, не додумавшись вынуть вторую руку из-за спины - и молча, коротко, словно это будет выглядеть более внушительно, кивнула в ответ на то, все ли с ней в порядке. При этом все же стараясь не смотреть Мёрфи в глаза и дышать через нос, потому что от напряжения, что повисло в медпункте, буквально хотелось кричать. И бежать. Срочно бежать отсюда подальше, пока ее не раскрыли и не наказали прямо здесь. Это было бы совсем позорно. 
Но второй вопрос Симону добил. Ей раскрыли. 
Тупая варежка... Тупая я... Надо было лучше соображать...
Девочка насупилась, опускаяголову так, чтобы закрыть лицо волосами и угрюмо кивнула, боясь, что если раскроет рот, то тут же вывалит все, что думает. Или скажет еще одну глупость, которая тут же раскроет все оставшиеся карты. Только удом ведь Октавия еще просто не посмотрела ей за спину - хотя рост взрослой женщины это точно позволял. Мона ждала этого, вот честно слово, как топора палача из рассказов об истории средних веков. Она легко могла представить, что вот сейчас мисс Мёрфи все увидит, охнет, нахмурит брови и строгим голосом скажет, что они вместе дождутся маму и во всем сознаются, а потом несостоявшаяся воришка понесет заслуженное наказание и больше ее никогда-никогда не пустят в медпункт. И не быть ей врачом. Врачи не воришки.
От этой мысли захотелось зареветь. Вот прямо тут. Сесть на пол и реветь, размазывая слезы по щекам от досады, обиды и собственной глупости. 
Вместо этого пришлось смотреть наполянющимися слезами глазами на присевшую перед ней Октавию, борясь с желанием броситься ей на шею, обнять и во всем-всем сознаться, только чтобы она ее простила и не выгоняла из медпунтка. Симона уже была готова это сделать, судя по чуть подрагивающим от напряжения губам, как всегда бывает перед тем, как начнешь реветь в голос.
- Помню, - шмыганье носом получилось совсем не к месту, когда Мона с трудом кивнула, вспомнив, что папа учил ей быть сильной и стойкой, и раз уж начала, то доводить дело до конца, и потом получать заслуженное. О том, что он говорил это про делание задач из старого учебника по математике и десерт, Уорд как-то забыла, сейчас важна была сама мысль о том, что папа учил её быть бойцом и она не может разреветься на таком ответственном задании и испортить всю миссию, которую сама же себе назначила, - Я... я... я... - а вот слова предательски не находились.
Не могла она вот соврать, глядя в глаза Октавии, которая еще и напомнила, что они же самые близкие друзья, самые доверенные друг другу лица, как сестры - старшая и младшая. Было так чудовищно стыдно. Но при этом так хотелось ей же доказать, что все, детство закончилось, и они с мамой просто недооценивают Симону, что нужно было перебороть себя и довести дело до конца. Так что что Уорд только поглубже вдохнула и на одном дыхании быстро-быстро выпалила:
- Прости меня, пожалуйста, я не могу тебе сейчас сказать. Расскажу потом. Только не говори маме. Я честно все верну.
И, не давая возможности Октавии опомниться, осудить её или остановить, Мона крутанулась на пятках, кинувшись к двери медпункта и от волнения выставляя руки перед собой, тем самым выдёргивая заветный скальпель из заднего кармана и с характерным звоном нажимая ладошкой с ним на ручку двери, чтобы выбежать в коридор. Сердце готово было выпрыгнуть, знакомые повороты смазывались, Уорд был готова поклясться, что выплюнет свои собственные легкие прямо сейчас от волнения, да и вообще не понимает, куда несется так, словно за ней гонится табун зомби, не меньше. Теперь уже было неважно, увидит ли её кто-то, что подумает. Да пусть хоть мама выйдет из-за поворота, главное было ни в кого не врезаться и бежать. Только бежать. Ни единой мысли, только дикий страх, что догонят, смешанный с каким-то странным непонятным, накатывающим волнами, то ли счастьем, то ли удивлением. Разбираться времени не было - надо было уносить ноги с места преступления, как писали в книжках.