Была бы на то её воля - век бы никуда не высовывалась дальше дома, где жила, и того, что выделили им под импровизированную больничку. Ева с детства не славилась любовь к переездам, внезапным переменам. Она была домашней девочкой, у которой все должно быть идеально - выглаженная блузка, ровно пришитые пуговички, все значки герл-скаута, высший балл за контрольную, будильник, заведенный на одно и то же время семь дней в неделю и триста шестьдесят пять в год. Барри ненавидела, когда что-то выпадало из этого вечного цикла, особенно с тех, пор как жила в Иерихоне. Привычное здесь было равно "безопасное", стабильность - залог выживаемости.

Но в последнее время все поселение буквально послало её мечты о нормальной жизни к чёрту. Конечно, при Пасторе так не скажешь, но у Женевьевы было именно такое ощущение - все как взбесились. То Долина просила помощи и часть силовиков туда уехали, то среди половина рабочих слегла с кишечной инфекцией - слова Богу вылечили и без серьезных последствий - то кому-то пришла в голову "чудесная" идея, что если специалиста выпустить за забор, то сбор ростков для аптечного огородика и просто полезных трав будет эффективнее. Нет, логика в этом была, но Барри она абсолютно не нравилась, поэтому каждый раз она паковала свою рюкзак с такой тщательностью, как будто идет на войну, не меньше.
И нет, заталкивая туда фляжку с водой, пузырек с дефицитным йодом, чистый бинт, хороший нож и сухари, она совершенно не собиралась сбегать, как могло бы показаться на первый взгляд. Просто Женевьева Барри никогда не верила в людей, и не начала этого делать сейчас, а потом считала, что полагаться всегда лучше только на себя, даже если ей выделили кого-то из силовиков. Впрочем, весьма бесполезного.

Ева на секунду останавливается у зеркала, чтобы собрать волосы в высокий хвост, краем глаза наблюдая через отражения за слоняющейся без дела Кейли. Вот честное слово, не скажешь, что они одногодки. У Эйвери разве что на лбу не написано: "дитё малое" при таком поведении, даже шестнадцатилетняя Милли не так демонстративно ждёт. Но Барри никуда не спешит, аккуратно убирая волосы и мысленно повторяя, что все положила в рюкзак, в том числе лопатку и ткань, в которую можно будет завернуть выкопанное, если они найдут что-то стоящее. Если уж она рискует своей жизнью, оставляя тут сестру в одиночестве, то точно должна быть уверена, что максимально о себе позаботилась.
Несмотря на хорошую погоду, Ева накидывает на плечи непромокаемую спортивную куртку - все-таки есть привилегии в том, чтобы быть врачом и получать почти все, что потребуешь из вещей для своего бытового комфорта - проверяет, что в кармане есть спички и еще один раскладной нож, перчатки и тканевая маска. На шею Барри вешает свисток, потому как помощь может потребоваться в любой момент не только от зомби Только после этого наконец закидывает на плечи рюкзак и открывает дверь, закатывая глаза и тяжело вздыхая, когда Эйвери буквально вылетает из дома и направляется прямо к воротам.

Еще одно Божье наказание. Никаких других сравнений в голову не идет. Если бы Пастор был здоров, Женевьева бы искренне просила его назначить ей в сопровождающих кого-нибудь другого - Кейли не казалась ей тем, кто может её защитить отчего-то серьезнее бродячей бешеной собаки, но с такими Ева и сама справлялась. С другой стороны, если что, вытащит откуда-нибудь из ямы и на том спасибо, так что пока Пастор не выздоровел, Ева решила, что это просто очередная проверка её терпения - если сестру за тяжелый подростковый возраст не позволяла бить любовь, то Эйвери спасали правила приличия и, пока что, не закончившееся терпение.

- Да, давай, - Барри легко соглашается на привычный план - хоть что-то стабильное во всей этой истории, прежде чем обернуться на ворота, который уже за ними закрыли и тяжело вздохнуть, поправляя рюкзак и шагая рядом со спутницей. Тут главное убедить себя, что это ненадолго и к ночи они уже все будут в уютных кроватях, все должно пройти спокойно, как и в другие вылазки до этого, но Ева все равно, как и всегда, не может отделаться от мерзкого чувства тревоги, что сопровождает её каждый раз, стоит только выбраться из выверенного ритма жизни, - Сегодня, в первую очередь, ищем иву или калину. Если очень повезет, то какие-нибудь ягодные кустарники или березу с липой. Ну, там ромашку, календулу, душицу, чабрец - что осталось.

Женевьева искренне сомневается, что Кейли отличит хоть что-нибудь полезное от бесполезного в изменившимся пригородном пейзаже, но все равно озвучивает. Вдруг, в её спутнице проснутся чудесные дремлющие со школы знания. По крайней мере, иву точно должна узнать, а это при болезни Пасторы важно - целое дерево не вырастишь в огороде, а ее трава послужила бы отличным жаропонижающим и антисептическим средством. В условиях дефицита лекарств выбирать не приходится и все средства хороши, так что Ева старательно оглядывает даже знакомые места - все же не так часто она выбирается и каике-то травянистые могли вылезти в самых неожиданных местах, занесенные ветром, даже осенью. Климат мягкий и им это только на руку.
- Если увидишь какие-нибудь цветы, - что маловероятно в нынешний-то месяц, но вдруг случится чудо, - Тоже говори.

Отредактировано Genevieve Barry (2023-11-16 20:08:52)

Ева старается изображать если не дружелюбие, то хотя бы... ровное отношение к спутнице. Правда. Настолько, что даже удерживает бровь от желания поползти вверх при совершенно неуместной шутке о букетике и не дает сорваться с языка замечанию о том, что да, букет им точно понадобится - для умственных способностей Кейли, с красивой табличкой: "Их никогда не было, но все мы их ждали".  Нужно просто выдохнуть. Вдох-выдох. Не стоит ссориться с силовиками, даже если хочется прикопать из для удобрения на том самом огороде. Да и Милли, наверняка, расстроится, если Эйвери куда-нибудь исчезнет - девушек с оружием у них не то чтобы много и на какую-никакую женскую солидарность для сестры, которая с упрямством танка метит тоже на вылазки, все-таки хочется надеяться.
- Да, целебный букет, - Барри даже не цедит это сквозь зубы, не гримасничает, довольно вежливо поддерживая разговор, пока они неспешно, без лишней суеты и шума, бредут к небоскрёбу, - Хорошо бы из разных растений, а не одну ветку.
Которой нам же потом по заднице и надают, если вернемся с пустыми руками.
Если честно, это более весомый аргумент для того, чтобы ходить вдвоем с Кейли - как ни крути, выбора особо нет, но даже если бы был - мужики еще хуже. Во всем. Если в Эйвери раздражают только шутки и суетливость, что можно довольно безболезненно терпеть, то в остальных силовиках буквально все кричит больше об опасности от них, чем от зомби. Да и с внимательностью к мелочам типо формы листьев и цветов у них традиционно намного больше проблем. Как бы спутница ни раздражала Еву и сколько бы она мысленно не иронизировала об умственных способностях Кей, во внимательности той было сложно отказать - может, сама нужное и не отличит, но если хоть раз показать, то дальше все становилось легче. Это они уже проходили, так что сейчас Барри ворчала скорее потому, что ей было тревожно и дискомфортно за воротами общины, а страх у нее закономерно и довольно быстро переходил в агрессию, пусть и мысленную.

К счастью и к сожалению по пути не встретилось ничего нового - ни полезных трав, ни чего-нибудь еще, что могло бы выдать присутствие зомби или других людей, чтобы тут же развернуться обратно и скрыться за безопасным забором. Пока что, все было тихо и небоскреб встречал их знакомой площадкой, с которой можно было осмотреть ближайшие окрестности.
- Да, хорошая идея, - совершенно без сарказма и весьма искренне отозвалась Женевьева, тоже присматриваясь к толкущимся с одного края парка зомби и пытаясь прикинуть, за сколько они успеют обойти всю его территорию, раз уж решили сунуться туда, чтобы точно не пропустить ничего важного.
Гнилушки, по идее, не должны были их заметить, погода стояла хорошая, безветренная, если сильно не шуметь, то вообще проскользнут тихонько и так же тихо выберутся обратно с добычей. Воевать с мертвецами в планы сегодня точно не входило, хотя волей-неволей возникали тревожные вопросы по типу того, откуда они вообще приходят группками, если силовики на патруль каждый день ходят. Откуда их так быстро принесло? И есть ли там еще?

Пока Кейли помечает на карте скопление зомби, Ева задумчиво рассматривает открывшийся вид. Отсюда, конечно, ничего толком не разглядишь, но все равно приятно с минуту просто постоять, переводя дух и прочищая голову от излишней тревоги, которая туда настойчиво лезет. Вот что делать, если за этими шестью придут еще? Откуда они взялись? Обрушилось что-нибудь и они выползли оттуда, где раньше были заблокированы? Отбились от более большой группы, которая где-то слоняется? Или это вообще свежие мертвецы, кто-нибудь из случайных выживших, чья удача за пять лет себя исчерпала?  Что вот делать, если это кусок какой-нибудь огромной толпы, которая может припереться к ним под забор поселения? Пастор болеет и, может, это знак свыше, что они все жили не по правилам и теперь их тоже настигнет кара?

Женевьева задумчиво поднимает взгляд к небу в немом вопросе, прежде чем тяжело вздохнуть и опустить голову.
Перед глазами мелькает что-то светлое на фоне темно-зеленого и серого, что заставляет нахмуриться и сфокусироваться на одной точке, чуть подавшись вперед и держась руками за ограждение. Они часто здесь бывают, но обычно осматривают только окрестности, а сейчас у самой стены небоскреба Барри замечает довольно большой куст с то ли белыми, то ли кремовыми мелкими цветами. Зрение у нее все еще далеко от идеала - не падает быстро и на том слава Богу - так что определить более точно, что это за растение не получается.
- Слушай, там внизу, - Ева отрывается от разглядывания, привлекая внимание Кейли, - Что-то цветет. Я спущусь глянуть и подожду тебя внизу, как закончишь с картой.
Это не предложение, это факт.  В конце концов, они же все осмотрели, никаких опасностей поблизости нет, да и Барри будет у самой стены небоскреба - Эйвери легко может наблюдать за ней сверху и пристрелить, если попробует сбежать, так что сидеть и куковать вместе вообще нет никакого желания, тем более, что в карту заглядывать не силовикам тоже не положено.
Женевьева, собственно, и не ждет ответа девушки, шустро проскальзывая мимо и спускаясь вниз по лестнице - ей так хочется чтобы это действительно оказалось чем-то полезным и можно было не шататься в парк, а побыстрее вернуться и заняться куда более безопасными и знакомыми делами в Иерихоне.

Конечно, в жизни Уолта и до встречи с заезжими гастролерами случались черные полосы, но эта была какой-то особенно черной и откровенно пованивала дерьмом. Возможно, что пованивало от Майнхарда, но Уолт уж точно не собирался быть тем смельчаком, который сообщит Майнхарду о своих подозрениях. Он бы и вовсе держался подальше от громилы с топором, даже Ма Хейз пугала его меньше, и сейчас инстинктивно ускорял шаг, как будто и впрямь собирался сбежать.
Иногда ему даже казалось, что у него получится, но затем под тяжестью Майнхарда трещали сухие ветви куда ближе, чем Уолт ожидал, и эти мысли исчезали сами собой.
Вот и сейчас: Уолт был уверен, что Майнхард как минимум в двух ярдах, и чуть было не подпрыгнул, когда треск раздался чуть ли не за спиной. Он обернулся, закатывая глаза, изображая недовольство, чтобы скрыть испуг, но великан пожал плечами, приводя в движение всю эту гору плоти, и Уолт торопливо перевел взгляд под ноги, ступая так, чтобы производить как можно меньше шума.

За пять прошедших лет в деловом центре Лос-Анджелеса природа вдосталь отыгралась за попытки заковать ее в бетон и арматуру: Уолтон перешагнул через поваленное деревце, прежде заботливо облагороженное согласно планам департамента парков и зон отдыха, вспугнул белку, что-то грызущую под перевернутой и заросшей вьюном магазинной тележкой, и сразу же присел, вглядываясь вперед. Майнхард, который снова неожиданно и угрожающе оказался рядом, уже тащил из сумки оптический прицел.
Уолтон затаил дыхание, облизнул пересохшие губы, поспешно кивнул:
- Только не вспугни, как в прошлый раз, могли же нормально все сделать, а за трупы вам не платят, - отозвался сварливо и бочком нырнул за остов ржавого автомобиля, сейчас больше похожего на клумбу из фантазий безумного садовника. Белка наблюдала за ними с нижней ветки, как будто собиралась досмотреть сюжет до конца. Зомби, следовавшие за Уолтоном и Майнхардом от самого магазина музыкальных инструментов, потеряли их окончательно и теперь бессмысленно толкались на потрескавшемся тротуаре перед обгоревшим кинотеатром.

Уолтон успел увидеть, как две женские фигурки скрылись в подъезде. Его сердце вздрогнуло, пульс ускорился, вгоняя его в состояние эйфории, он снова облизал губы, предвкушая, что сможет поразвлечься с одной или с обеими, если Ма решит, что от них не убудет.
Ведомый этим предвкушением, он перебежал открытую площадку, юркнул в приоткрытую дверь высотки. В этом районе не должно было быть живых, и количество мертвецов это подтверждало, но если девицы пришли откуда-то, не было похоже, что с ними была целая команда.
По лестнице кто-то спускался. Уолтон прислушался, определяя, что добыча разделилась, и задом попятился к выходу, выскочил из двери, не потревожив ее, и изобразил "мирно прогуливающегося безобидного парня", когда блондинка показалась снаружи.

Повернулся вовремя, вытаращил удивленно глаза, даже шагнул назад, как будто не сразу поняв, что перед ним живая, а не зомби, и тут же заулыбался:
- Ого, ну и застала же ты меня врасплох!.. Чуть было не решил, что ты мертвец, вот был бы номер... Здесь, в этой части города, живых и не бывает, ты, должно быть, не отсюда? Давно в пути?
Женщина не выглядит измученной долгой дорогой, но за ее спиной довольно объемный рюкзак, почему Уолтон и предполагает, что она кочевница.
- Ищешь живых? Я могу проводить, нас тут недалеко целая группа, все хорошие люди, одна большая семья. Хочешь пойти со мной? - предлагает Уолтон, обшаривая блондиночку взглядом в поисках оружия и не прекращая улыбаться. - Я ищу девочку, свою дочь. Ее зовут Бриджит, ей семь, она одета в синий комбинезон, у нее две косы и родинка на щеке, ты ее не видала? Она убегает сюда, чтобы посмотреть на белок, но сегодня ее давно что-то нет.
История про дочь - это "модус операнди" Уолтона. Он читал, что Тэд Банди притворялся, что у него сломана рука, чтобы вызвать у женщин сочувствие и показаться безобидным. Уолтону лень имитировать перелом и гипс, поэтому он всем рассказывает про потерявшуюся дочь. Семь лет, Бриджит, две темные косы, синий комбинезон.
Срабатывает безотказно, и Уолт рассказывает свою историю блондинке, рассчитывая вызвать доверие.

Ступеньки под ногами мелькают довольно быстро. Ева не бежит, но спешит, подгоняемая каким-то внутренним ощущением, что надо убираться. Закончить с этими чертовыми цветами и вернуться в безопасность, домой... Она так привыкла считать Иерихон домом, что ей становится дурно - в животе скручивается тугой узел страха - от мысли, что каждая минута за его пределами, это дополнительный гвоздь в крышку её гроба. И дело не в проповедях Пастора, что мир вокруг враждебен и грешен. Дело в том, что Женевьева Барри слишком хорошо прочувствовала это на себе и каждый раз прикидывает, как еще ее попытаются убить и использовать, а помощи ждать особо неоткуда - Эйвери не в счет. Надо быть реалистками - девушка даже с оружием скорее мишень для других выживших, чем реальная защита, так что Ева уповает на то, что цветы около дома окажутся действительно полезными и у нее будет законный повод бежать за знакомые ворота готовить из них что-нибудь полезное, закрывшись на все замки в импровизированной больничке.
Но все её надежды разбиваются с хрустом, смачным таким, как ломаются кости черепа, когда Барри наконец выходит на улицу и успевает сделать лишь один шаг за порог, тут же замирая, как напуганный зверь. Раньше, чем даже успевает сообразить почему. Просто встает как вкопанная от ощущения, что что-то изменилось. Что-то не так. Это занимает меньше миллисекунды - быстрее внятной мысли, узнавания человеческой фигуры, оценки, что это не зомби. Намного. Просто что-то зашитое на подкорку - ощущение чужого присутствия, от которого волосы начинают шевелиться.
Ева чувствует, как напрягается каждая мышца в ее теле, как уже осознанно она переносит вес тела на одну ногу, чтобы вторая оставалась свободна для маневра и возможности резко кинуться в сторону - если незнакомец, что повернулся к ней и не выглядит как мертвец - достанет оружие или прыгнет на нее.  Одну ладонь Барри достает из кармана куртки, стараясь сделать вид как можно более расслабленный - по крайней мере, не враждебный, тогда как вторая напротив остается в кармане, сжимая рукоять выкидного ножа.
Женевьева, правда, старается, не допустить на лицо выражение полного ужаса, смешанного с рвотным позывом. Не потому, что незнакомец плохого выглядит - нет, обычный мужик средних лет, даже растерянный. Просто сам факт. Ева Барри ненавидит, когда что-то идет не так, это выбивает ее из колеи, вгоняет в панику и бессильную ярость, а встреча с незнакомым мужиком - это незапланированный стресс. С мужиком, который ее куда-то зовет. Куда-то где якобы безопасно... Где есть группа людей...

Он что-то спрашивает, кажется, рассказывает про дочь. Уголок губ Женевьевы нервно дергается вверх, в искривленной, нервной, почти истерической полу-улыбке, прежде чем она берет себя в руки и нервно сглатывает. Наконец моргает. Потому что в голове звучит все еще другой голос:
- Пойдем, у нас есть лекарства. У тебя ребенок, ей нужна помощь, - Ева все помнит. И заботливую интонацию, и милую улыбку, и как ей заламывали руки, и сломанные ногти, и холод бетона под щекой, и ощущение, и желание вскрыть себе горло своими же руками...

Хватит!
Ей хочется зажмуриться, закрыть уши руками, сесть на корточки и зажмуриться, чтобы все исчезло. Вот почему Женевьева Барри ненавидела мир за пределами Иерихона - он был непредсказуем. Новые люди выбивали ее из реальности напрочь.
- Н-нет, - и все же с трудом, она находит в себе силы улыбнуться полноценно и даже покачать головой, пусть и слегка нервно, наконец отмирая и переставая как истукан пялиться на неизвестного,  - Я никого не видела.
Хорошие люди в ситуациях, когда в зомби-апокалипсисе потерялись дети, предлагают помочь. И долго не живут. Поэтому Ева молчит, зная золотое правило выживания - не говори, где живешь, сколько с тобой людей, есть ли у тебя оружие. И не ходи с незнакомцами. Никуда и никогда. Ни за что на свете. Только вот ей еще не приходит на ум ничего, что можно сказать, чтобы не спровоцировать чужую агрессию - Барри предпочитает относиться к любому мужику как к психу или дикому животному, потому что ничего другого ждать от них не приходится - поэтому просто делает аккуратный шаг в сторону, чтобы за спиной у нее оказалась стена дома, а дверной проход был открытый - никто не сможет ее схватить со спины. Уже хорошо. Кейли сможет выбежать и помочь. Или выстрелить.
Единственное, на чем сосредотачивается Женевьева - держать дистанцию и тянуть время, пока за ней спустится Эйвери с пушкой и что-нибудь решит. Пристрелит, возьмет в плен, просто велит уходить. Хоть что-нибудь. Сейчас Ева готова простить ей все на свете, лишь бы она вытащила ее из этого дерьма, от которого во рту привкус металла и по мышца разливается свинцовая тяжесть.
- Тебе лучше посмотреть там, - Барри кивает куда-то в сторону бывшего парка, - Там есть и деревья, и белки. Наверняка, ей там больше понравится, - вали отсюда, пожалуйста, - Я очень спешу, меня ждут, - всегда лучше обозначить, что тебя будут искать, на самых тупых работало даже в век цивилизации, - Удачи тебе с поисками!
Как бы еще тебе намекнуть, чтоб отвалил?
Ева не то чтобы вежливая - просто это единственная защитная реакция, что способен выдать мозг, пока она делает еще шаг в сторону, скашивая взгляд и прикидывая, насколько позорно будет просто кинуться в сторону и добежать до ворот с истеричными попытками колотить в них. И неважно, что там подумают. Лишь бы в спину не выстрелили.

Отредактировано Genevieve Barry (2023-12-23 17:29:48)