То, что осталось от Вашингтона, кажется какой-то чудовищной насмешкой - мертвый город, сожжённый и гниющий, взорванные мосты через реку, ржавеющий на берегу туристический корабль, разрушенные небоскребы, с каждым годом ветшающие все сильнее, осыпающиеся будто лего у слишком активного ребенка. Шесть лет назад, когда Шейн только пришел к городу, он еще надеялся - все они надеялись, верили, что здесь сохранилась цивилизация, правительство, национальная гвардия, хоть какой-то кусочек привычной жизни, Соединенных, мать их, Штатов, а в результате вступили в тоже дерьмо, что было повсюду, но, как будто это имело хоть какой-то смысл, далеко от мертвой столицы так и не убрались: осели неподалеку, как-то устроились.
Шейн не может в точности сказать, что мешает осесть ему - что заставляет год за годом прочесывать штат за штатом. Кого бы ему искать - он побывал на юге вскоре после того, как убедился, что Вашингтон пал, прошел Джорджию от края до края на своих двоих, но ферма Гринов, выгоревшая и едва узнаваемая, не дала никаких ответов: куда бы не ушли те, кто выжил там, они не оставили указателей.

И Шейн знает, как это глупо - если не выжило столько миллионов, неужели он правда надеется однажды снова увидеть людей, которых звал семьей? Обменяться шутками с Риком - он скучает по их дружбе ничуть не меньше, чем по прикосновению к Лори - потрепать по вихрам Карла, посмотреть в лицо Лори, спросить о ребенке. Сколько ему сейчас было бы? Шейн считает, как будто это имеет смысл, представляет себе Лори с младенцем на руках - иногда это Карл, иногда совсем другой ребенок, ребенок, мысль о котором его не отпускает.
Со стороны, должно быть, он кажется полупомешанным - таскается по стране, уходя на несколько недель, а то и месяцев, встречая по возвращению удивленные взгляды: он еще жив? Все еще жив?
Все еще жив.
Все еще жив и научился обходиться без людей - он-то, раньше так любивший компанию, шумную болтовню, громкую музыку, флирт на грани фола, Рик бы точно оценил эту иронию, думает Шейн, уже не так часто, как раньше, но все равно периодически вспоминающий давнего друга.

Он снова в дороге - как собака, ищущая хозяина, иногда кажется ему, ненавидящая себя собака, но это лучше, чем ждать на одном месте.
Мертвецы давно сбились в стаи, по одиночке попадаются редко, и если уметь вовремя заприметить орду и переждать, то это не такая уж проблема - за столько лет даже кретин может научиться, и Шейн научился тоже - но одиночек он не пропускает: вымещает на них всю свою злость, которая кажется бесконечной, все разочарование, обиду, боль, ненависть к себе, как будто тупые мертвые твари виновны в том, что случилось. Но каждый раз, убивая одну из них, Шейн пытается убедить себя, что мстит - мстит за мертвого Рика, за наверняка мертвую Лори и Карла, за всех, кого больше никогда не увидит, и ради этих моментов и живет, от одного убийства до другого.
Этого, что тащится впереди, он заприметил с полуразрушенной эстакады, где устроил себе ночлег, полумилей севернее - спустился, уверенный, что потерял мертвеца из вида, но затем снова наткнулся на его след, и теперь приближается с каждым шагом, стараясь не шуметь.
Тот идет медленно, но целеустремленно, не замирает на месте, как игрушка, у которой кончился завод, как все остальные - и Шейну даже становится интересно: куда же тащится мертвая тварь, поэтому Шейн идет следом, оттягивая момент, когда обнаружит себя, но в конце концов эти игры ему надоедают - мертвец приближается к ручью, а Шейн не хочет, чтобы труп плавал в воде, из которой кто-то, возможно, будет пить ниже по течению.
Вытаскивая из-за плеча пожарный топорик, он ускоряет шаг, оказываясь в десятке футах от мертвеца - свеженького, судя по тому, что его одежда еще не успела превратиться в обноски и лохмотья, - а затем свистит, перекрывая лягушачий концерт.
Чистая прихоть - но Шейн хочет посмотреть этому ходячему трупу в лицо: дурацкая идея, как будто он в самом деле может встретить здесь, в Виргинии, кого-то, кого знал восемь лет назад.
Как будто Рик и правда даже после смерти будет таскаться за ним, возвращаясь раз за разом, пока жив Шейн.

Это, разумеется, не Рик - мальчишка намного моложе, длинные патлы до плеч, породистый нос, кольнувший Шейна воспоминанием подбородок, плотная повязка, закрывающая один глаз.
Разумеется, не Рик - но значит для Шейна не меньше, и не только из-за того, что так похож на обоих родителей.
Это невозможно, думает Шейн, разом теряя связь с реальностью - как будто разом сгорают все предохранители. Щелк, щелк, щелк - и Шейн расцепляет пальцы, позволяя рукояти топора скользнуть в ладони так, что замах уже невозможен.
- Эй, старик, - Шейн все же не уверен, что это не галлюцинация. - Пришел половить со мной лягушек?